Вложение:
003.jpg [ 266.92 KiB | Просмотров: 1 ]
1. Зачёт с автоматом
Толпа беспечных горожан полагает себя однородным потоком, лишённым имён и лиц. В утренней суете, на узких улицах… особенно в дождь. В серых одинаковых плащах, в надвинутых на нос капюшонах.
В такие дни зрение плохой помощник. Выделить и не потерять – непростая задача. Всё упрощается если довериться чутью. Не собственному – вот ещё! Довериться чутью анализатора запахов. А на ручку двери подопытного осторожно нанести каплю альдегида собственной рецептуры. Разумеется, осторожно! Ничтожная доля снадобья, оставшаяся на пальцах или на рукаве, приведёт детектор в бешенство. Прибор заголосит: «контакт с объектом», а мне вместо зачёта – пересдача процессуальной химии. Как будто знание формул способствует твёрдости рук и аккуратности головного мозга. Перчатки, пипетка, салфетка… всё одноразовое: пипетку в салфетку, салфетку в перчатки… снимать только выворотом! И в контейнер для мусора. Убедиться, что реквизит ушёл на самое дно.
Всё предусмотреть невозможно, но стараться обязательно!
А дальше – дело терпения. Сигнал анализатора проецируется на левое стекло тонированных очков. Правым глазом под ноги, а левым – на серебристую стрелку, подсвечивающую ароматический «хвост» клиента. Чувствую себя суперменом. Ещё бы: кривой в стране слепых! Но веду себя скромно, иду как все: втянув голову в плечи, не глядя по сторонам. Капюшон на нос, руки в карманы, походка пеликана, бороздящего лужи.
Толпа недовольно ворчит и клокочет. Обычное утро трудового дня на пути к заводским воротам. Удивляюсь странному маршруту студента физфака, за которым веду аттестационную ГПС. Но едва начинаю тревожиться от перспективы идти через турникет проходной, где меня вычислят и высмеют (прощай зачёт!), как серебристая стрелка беспокойно моргает и круто сворачивает в сторону от людского потока.
Игнорируя завистливое шипение и злобные тычки соседей по колонне, выбираюсь из толпы и направляюсь к забегаловке с грозным названием: «Капкан».
Столы неприятно напоминают ряды коек в госпитале перед решительным наступлением фронта. Так же пусто и голо. Звон ложек у окна раздачи, как перестук хирургического инструмента, заботливо раскладываемого трудолюбивым санитаром на операционном подносе.
Как был, в капюшоне, прохожу к витрине холодных блюд: сметана и вчерашние сырники. Самовар неохотно цедит тёмно-коричневое пойло с белёсыми разводами: кофе из цикория с прошлогодними сливками. Всё вместе – завтрак студента.
Да. Верно. Теперь я играю роль студента, прогуливающего первую пару по исключительно неуважительным причинам. В двух кварталах к западу – естественнонаучный университет, так что эта публика здесь не в диковинку.
Бросаю пожилой даме рубль и терпеливо жду сдачу. Всю, до копеечки. Теперь кто угодно поверит в мою «легенду». Чёрные очки и надвинутый капюшон прекрасно работают на «образ»: прогульщик прячет лицо от камер наблюдения.
Парочка в дальнем углу, похоже, разыгрывает такие же роли: припавшие к столу головы, сметана, неотличимая от разбавленного кефира, остывший эрзац-кофе и камешки сырников – краш-тест желудка.
Сажусь спиной к цели, больше беспокоясь о прямой видимости, чем о расстоянии. Плечевую сумку, как и подобает студенту, кладу на стол, ловко поворачивая кармашек с объективом и микрофоном в сторону клиента и его приятеля.
Надо ли говорить, что серебристая стрелка уверенно показывает в их сторону?
Несколько переключений в настройках трофейного шпионского девайса, и на стёклах очков отчётливо отображается «картинка» за спиной. Акустический фильтр отбрасывает случайные шорохи и усиливает осмысленную речь. Теперь я могу рассмотреть людей за столом и даже услышать их разговор.
«… не так договаривались» (голос густой и хриплый). «Вы действительно хотели, чтобы я пришёл с аппаратом под мышкой?» (высокий тенор, почти дискант).
Компьютер связался с базой данных ГПУ и приступил к поиску похожих голосов, а я разрезал острой стороной ложки сырник на три части.
– У вас фото, вес и габариты, – сказал Дискант, – вместе с эскизами электронных схем. Я физически не мог принести. И вы знаете об этом. Но даже если бы принёс бленкер сюда, как его здесь проверить?
– Ты продавец, твои проблемы, – ответил Хриплый.
– Сделка – это интерес с обеих сторон.
– Будешь учить деловой этике?
– Призываю к благоразумию…
Компьютер сообщил имя одного из собеседников, и кусок сырника едва не отправился мне в лёгкие.
Нетрудно играть роль студента, если сам курсант, хоть и переросток. Неделя до сессии, рядовая лабораторная работа по химии. Бери журнал учёта любого общежития, раскрывай на любой странице, ткни пальцем в строчку и следи себе. Устанавливай интересы клиента, буде таковые найдутся, изучай контакты, буде он с кем-то встретится. А если при встрече клиент пожмёт подельнику руку, то ароматический след неделю не отмоешь – железобетонный вещдок в суде!
В трёх словах: Государственная Профилактическая Слежка, тоска и рутина… но база данных полагает, что клиент встретился с Борисом Крецановским, он же «Рис», он же «Крецик». Диссидент-рецидивист. Два срока за пропаганду Западного образа жизни, принудительная коррекция психики и семь приводов. Нервные срывы, алкоголизм. Пятый год в розыске. Индекс асоциальности два и восемь. До заветной «тройки», гарантирующей эвтаназию без суда и следствия, не дотягивает только из-за гуманности социалистического правосудия.
Предвосхищая законный вопрос ассистента профессора: «почему сразу не вызвали поддержку?» без колебаний жму кнопку тревоги…
– В подвал библиотеки не пойду.
– Суеверия! – настаивает студент. – У меня там лаборатория. За два года экспериментов ничего сверхъестественного не видел.
– Два года? – в голосе Крецика сомнение. – Аргумент, конечно. Что и говорить. Подвал флигеля? На отшибе?
– Хоздвор. Под самым ломом.
В дверь вваливается толпа ночной смены. Трудяги хватают подносы с ловкостью цирковых жонглёров. Никто и не думает идти к кассе. С грохотом отодвигая стулья, рассаживаются за столами. Пожилая дама, растеряв свою значимость и вальяжность, носится между рабочими, тряся пунцовыми щеками. Окраска лица вызвана бегом или звонкими шлепками по необъятному заду – не понять. Но мне не до тонкостей: между прослушкой и Крециком больше десятка горластых мужиков. Я не только ничего не слышу – я потерял преступников из виду. И число стрелок удвоилось: студент пожал бандиту руку. Значит, о чём-то договорились.
Чёрт бы подрал этот пролетариат! Цеховые капо явно в сговоре с гегемоном, если у рабочих столько сил и энергии после ночной работы…
– Расслабься, Макс!
До меня не сразу доходит смысл услышанного.
– Не дёргайся.
Напротив, по другую сторону стола – серая фигура в робе. Человек откидывает капюшон, и по плечам разливаются чёрные, отсвечивающие синевой волосы. Женщина. Чуть вздёрнутый носик, тонкие губы, гладкое, ухоженное личико. Знакомое лицо. Кто-то из училища. Точно! В прошлом семестре вела практические занятия по теме «право сильного». Мария Ильинична? Лагина? Я ещё тогда подумал, что за одну ночь с таким преподом готов мотать год исправительных работ. И старлей Лагина меня помнит? Да я крут немерено!
«Ты глуп конкретно! – прошипел внутренний голос. – Ей просто назвали имя доносчика». Он всегда со мной спорит. Оборыш контузии. Я называю его Демоном за постоянную готовность испортить настроение.
Приземистый крепыш ставит перед Марией тарелку риса с красными жилками варёной моркови и садится рядом точно с такой же тарелкой. Ещё два агента с посудой и ложками усаживаются справа и слева от меня. Плечам становится тесно.
– Тревогу я отменила, а Крецика сами пасём. Как ты на него вышел?
Недовольно кручусь на месте, Мария едва заметно кивает головой. Агенты справа и слева дают чуть больше свободы. Снимаю с уха гарнитуру и пожимаю плечами.
– Профилактическая слежка, курсовая работа по химии. Заслуги – никакой, выбрал случайную дверь студенческой общаги, а тут – клиент встречается с Крециком. Вы меня помните?
– Размечтался. Нет, конечно! Полтыщи на курсе, всех не упомнишь. Прочитала о тебе в сопроводиловке к сигналу тревоги. Зачётка с собой?
С каменным лицом вытаскиваю из нагрудного кармана гимнастёрки зачётку. Хорошая всё-таки привычка – носить с собой документы.
Мало ли какая ситуация? Патруль, облава, рейд… или зачёт автоматом, – нет, без полного комплекта документов на улицу лучше не ходить.
Она небрежно листает страницы, внимательно смотрит мне в лицо и неожиданно усмехается:
– Рад?
– И встрече с вами тоже. С прошедшим вас.
Мария в недоумении приподнимает брови.
С удовольствием напоминаю:
– Международный женский день. Позавчера.
Она равнодушно ведёт плечиком, но я слышу запах её духов (ландыш?), и уже не могу остановиться:
– Помню ваши семинары по прикладным методам дознания. А как вы двинули прикладом карабина по «наковальне»? – динамометр зашкалило!
– Романтик? – она заполнила строку в зачётке и расписалась. – Зачётную книжку получишь, как только свернём за угол.
Агент справа сгрёб мою сумку и вышел из-за стола.
– Вещи верну вместе с зачёткой, – пообещала Мария. – Но флешку отдашь. Надеюсь, у тебя там нет ничего предосудительного?
– Только отечественное порно.
– Молодец. За импортное срок дают. А теперь поднимаемся, в пути не разговаривать, и забыть обо всём! Забыть и не вспоминать!
***
Нежданчик с зачётом освободил вечер, и я решил использовать время на пользу обществу – уменьшил на человеко-единицу работу уличным филёрам, и валялся на койке, разглядывая трещинки штукатурки на потолке.
Никто не мешал. С безногим комендантом казармы – Шевой – познакомился на фронте. Тогда он ещё бегал. А теперь посодействовал с жильём: прописал в двухместной комнате со всеми удобствами, в которую сосед-сверхсрочник если и вернётся из командировки, то не при моей жизни. За что мне такое счастье? Тем, кто сумел вернуться оттуда, объяснять не нужно. А всем остальным не объяснишь.
Реабилитационный психолог, к которому я обратился с жалобой на голоса в голове, советовал бороться с демонами методом «убежища»: представлять, что пережидаешь дождь в бетонном бункере. Спрятаться, затаиться, переждать…
Я доверяю врачам. Закрыл фанеркой единственное окно комнаты и назвал её «каменным мешком». Окрасил стены янтарно-жёлтой краской под цвет ракушняка. Положил на пружинный матрац кровати доски и представлял, что лежанка – тоже из камня. Получилось что-то вроде кельи: вырубленная в камне пещера, в которой я успешно прятался от страхов и фобий.
Потолок тоже выкрасил жёлтым, но на соседях сверху моя удача решила отдохнуть: трижды заливали, черти. Краска потемнела от плесени, а предполагаемую фактуру пористого известняка заменил замысловатый лабиринт трещин, в некоторых местах поползли клочья извести. Как лоскуты кожи на морде неведомой химеры.
Через секунду я разглядел и самого монстра: прищуренный правый глаз, вывернутые ноздри, свирепая ухмылка, змеиный, раздвоенный язык…
Я подскочил на кровати и поднял указательные пальцы, чтоб не потерять мысль: Крецик не хотел идти в лабораторию, а студент смеялся над его «суевериями».
– Но ведь это след! – сказал я вслух. – Нужно всего лишь забросить в поисковик Рунета «библиотека, флигель, подвал, суеверия». Адрес будет на первой странице!
Немного смущал приказ «забыть и не вспоминать»… но таких роскошных женщин из элиты общества (прокурорская профессура! не шалам-балам!) чёрта с два забудешь. Только и думаешь, как бы ещё раз встретиться. И не с пустыми руками.
Преступников наверняка повязали, как только меня вывели из столовки. Но если они заупрямятся и пойдут в несознанку, то мои усилия в поисках нелегальной лаборатории могут оказать решающую помощь следствию.
Воображение рисовало, как я отыщу прибор, который студент сватал Крецику, и передам его Марии. Ну, а она…
Здесь были разные варианты: от романтического ужина плавно переходящего в завтрак в постели, до отчисления и года принудительно-исправительных работ где-нибудь за Уралом на спорных территориях в непосредственной близости от монгольской империи.
Запустил компьютер и вышел в Рунет. Но только через час работы и полсотни страниц «породы» нашёл первые упоминания о суевериях, связанных с подвалами библиотек. Лейбаградский фольклор – адская смесь городского фентези прошлого тысячелетия и послевоенных ужасов, – советовал воздержаться от посещения библиотеки Политеха в ночное время. Чему удивляться, если во время войны в её подвалах располагались пыточные камеры, расстрельные коридоры и даже собственный крематорий…
И флигель присутствовал. А если «ломом» назвать барельеф Ломоносова на стене здания, то место подпольной лаборатории определилось с точностью до метра: бывший угольный бункер с двумя шахтами-нориями: верхняя, для загрузки с улицы, и нижняя, – подача в котельную. Там и подъёмники раньше стояли. Но это, конечно, ещё до войны. Вряд ли они уцелели.
Ещё час понадобился на изучение лестниц и переходов к лаборатории. Подивился своему профессионализму: два года назад я бы мчался к библиотеке вприпрыжку, не заморачиваясь планами коммуникаций.
Но сегодня – другое дело! Я степенно спустился по лестнице, спокойным шагом вышел из казармы… и только потом помчался вприпрыжку.
Чтобы не привлекать внимания, в библиотеку вошёл как все: через платный турникет. И даже заказал несколько фолиантов по термобарическим методам допроса. Симпатичная библиотекарша выписала общую квитанцию на заказанные книги, а я предупредил, что буду ждать в отделе периодики, так что с поиском литературы можно не спешить, приду за учебниками через час – полтора.
На самом деле эти пособия мне были не нужны. По сыскному давлению и горячим допросам я считался первым на факультете не только потому, что до армии осилил два курса мехмата, но и по причине личного знакомства с автором одной из этих книг. Так и слышу его вкрадчивый голос: «сбрасывай давление осторожно. У пациента нужно вырвать признание, а не кишки».
Заказ книг был элементом легенды: с корешком квитанции в одной руке и с фонариком в другой, я буду больше похож на заблудившегося идиота, если меня остановит охрана.
Но охрана сегодня была не на высоте.
Я беспрепятственно прошёл мимо женской уборной в подсобку, а из неё по служебной лестнице спустился в подвал. Меня никто не остановил и не окликнул. Это было неправильно. Било по самолюбию и вселяло тревогу: если так легко проникнуть в закрытые для доступа помещения библиотеки, то кто может поручиться за надлежащую режимность кабинетов Парламента или, страшно даже подумать, камер Смольного?!
Потом я вспомнил, что студент тут уже два года ошивается, и успокоился. В конце концов, зачем библиотека террористам? Вряд ли кто-то захочет тратить дорогой гексоген на тихий гадючник, от которого вреда больше, чем пользы.
Радуясь, что хорошо изучил схему переходов, я бодро шагал анфиладами комнат и залов. Сперва лампочки горели через одну, потом через три. А потом и вовсе кончились. Пришлось включить фонарь, а корешок квитанции спрятать в карман. Если меня здесь застукают, то эта бумажка вряд ли кого-то заинтересует.
Через пять минут стоял перед двойной дверью, за которой, по моим расчётам, должна была находиться подпольная лаборатория. Дверь оказалась запертой.
«А должна быть открыта настежь?» – ехидно спросил Демон. По геометрии блиц-обысков у меня стояла твёрдая пятёрка, но прежде чем взяться за отмычку, я тщательно осмотрел препятствие. Студент физфака оказался на редкость беспечным: я не нашёл ни полосок прозрачного скотча, соединяющих половинки двери, ни соли или муки на полу перед дверью.
Это было настолько бестолково, что я на минуту опустил руки. За этой дверью не может быть аппарата, который был бы интересен Крецику. Нет, не так. За этой дверью не может быть ничего, из-за чего Крецику стоило рисковать жизнью.
Тем не менее, работу следует доводить до конца, иначе она мстит. Это не только личные наблюдения, это история всех неудачников. Я открыл дверь и невольно отступил. Пространство передо мной было заставлено штабелями книг. Книги были повсюду. Они высились неровными сталагмитами в полтора, а то и в два моих роста. Они лежали в ящиках и в целлофановых паллетах. Просто на полу и на деревянных поддонах. Они были всюду, куда доставал луч света фонаря. Идеальное место для тайника запрещённой литературы! Но этот курсач я уже сдал в позапрошлом семестре… подбросить идею малькам-первокурсникам? Может, спасибо скажут.
Я присел и внимательно осмотрел порог и скудное пространство за ним. Здесь был след. Слипшаяся в лохмы книжная пыль плотно сидела справа и по центру. Но слева пыли не было.
Я вытянулся на цыпочки и даже подпрыгнул, неловко взмахнув фонарём. Да. Слева виднелись пустоты, по которым можно было пройти.
Шагнул внутрь и первым делом освободил от шпингалетов вторую створку дверей. Потом отмычкой «запер» замок, соединил половинки дверей и закрыл дверь. Вернул шпингалеты в рабочее положение. Теперь снаружи невозможно догадаться, что кто-то пробрался внутрь. А выйти смогу тем же шпингалетно-створчатым способом…
2. Бленкер смерти
Лаборатория показалась убогой: огромный стол и две лампы над ним. Шкаф, по виду очень тяжёлый, батарея пустых полок. «Студент закончил работу, – подумал я. – Провёл опыты и замёл следы. Но сам прибор вполне мог где-то тут спрятать…»
«Понятно, что «где-то», – согласился Демон. – Не поставит же он его в шкаф?!»
По-хозяйски окинул взглядом обозримое в свете фонаря пространство, пытаясь сообразить, где может лежать таинственный прибор, и тут же присел. Под потолком загорелись лампы. Кто-то вошёл и включил свет.
Погасил фонарь и в панике огляделся: куда бы заныкаться? Но играть в прятки оказалось делом несложным: скользнув между паллетами книг, я растворился в неверных сумерках хранилища.
К столу подошли утренние знакомые: Крецик (хорошо запомнил его физиономию из личного дела) и студент. Оба без капюшонов. Рослые, сильные, уверенные в себе. Крецик гораздо старше, но бородёнка и очки студента делали их почти ровесниками.
Рецидивист бросил на стол два свёртка. В одном из них что-то заворчало, а сам свёрток шевельнулся.
Студент включил лампы над столом, осмотрел шкаф и распахнул створки. В ярком свете заблестели тумблеры, кнопки, рубильники, индикаторы. «Гардероб» оказался предметом купли-продажи, тем самым прибором, который студент сватал рецидивисту.
«Как же они его вынесут?» – подумал я.
– Это и есть бленкер смерти? – неприятным голосом осведомился Крецик. – А побольше экземпляра нет?
То, что эта парочка до сих пор разгуливала на свободе, могло означать только одно: ГПУ ведёт дело in vivo, а я, полный кретин и редкостный даун, ставлю под угрозу работу оперативников.
От следующей мысли я и вовсе похолодел: ещё немного совпадений и меня зачислят в сообщники!
Почему нет? Моё присутствие в столовке легко объяснить не выполнением лабораторной работы, а тем, что стоял на стрёме. Кошмар! И ведь просили, приказывали: забудь и не вспоминай!
«Так тебе и надо!» – злорадно ухмыльнулся Демон.
– Многослойные печатные платы под санкциями, – спокойно ответил студент, разматывая кабель с блестящим наконечником. – Входят в список импортозамещения, но пока не освоены Брестским электроламповым заводом. Обещали в следующей пятилетке освоить. Врут, наверное. Готовь образец.
Крецик на секунду замешкался, наверное, хотел что-то сказать, но передумал: потянулся к одному из свёртков и вытряхнул из него живую курицу.
У курицы были связаны ноги, но крылья свободны: несколько мощных взмахов взъерошили мне волосы даже здесь, в пяти метрах от стола. Показалось, что книжные «сталагмиты» покачнулись. Наверное, угольная пыль всё ещё висела в воздухе, потому что отчаянно зачесалось в носу.
Крецик чертыхнулся, а Студент равнодушно сказал:
– Если тварь вырвется, сам будешь её ловить.
Но тварь не вырвалась: Крецик левой рукой прижал курицу к боку, а правой придавил её голову к столу.
– И долго мне её держать?
– Пока не сдохнет.
Крецик усмехнулся, но мне шутка не показалась.
– В щупе размещена линза сканера, – Студент неожиданно перешёл на лекторский тон. – Сейчас я поднесу щуп к глазу образца, фиксацию которого обеспечивает ассистент… держи!.. твою мать…
Курица забилась в истерике, но быстро успокоилась. Из шкафа послышался короткий писк зуммера.
– Всё, – сказал Студент, отступая. – Радужная в памяти. Можешь оставить птицу в покое.
Крецик отпустил курицу и вытер руки о плащ.
– Теперь смотри, – подозвал Студент «ассистента» к шкафу. – Скан радужной преобразуется в замкнутую кривую матрицы значений. Как только дешифратор закончит работу, на счётчике высветится число…
– Триста пять, – перебил его Крецик. – Триста четыре… триста три…
– Это число секунд до смерти образца.
– Пять минут? – недобро улыбнулся «ассистент».
Он подошёл ко второму свёртку и вытащил из него лёгкий топорик. Я такие в кино видел, про индейцев.
«Вот и недостающие до трёх баллов десятые! – с воодушевлением заметил Демон. – Хранение и ношение холодного оружия: колющее, режущее, рубящее… Давай его убьём?»
Я не ответил. При всей общительности Демона, стараюсь его не замечать. Доктор не советовал…
Крецик коротко замахнулся и ударил топором по курице. Только птица оказалась неробкого десятка: поняв намерения бандита, она изо всех сил заработала крыльями и свалилась на пол. Так что удар пришёлся по столу.
Брызги пластика полетели в разные стороны.
Студент с коротким воплем схватился за щеку:
– А если бы в глаз?!
– Ты же в очках, – отмахнулся «ассистент».
Курица всё ещё была рядом с ним, и Крецик не собирался отпускать жертву. Ещё один замах, удар, и снова мимо… или попал?
Птица истошно завопила и бросилась искать спасение в книжных джунглях. Крецик не стал её преследовать. Тяжело дыша, он левой рукой растирал правый локоть.
– Ну, ты… охотник! – насмешливо сказал Студент, поднимая с пола обрывок верёвки. – Поразительная точность! Со второго раза перерубил. Если не знать, что целился в голову…
– Так даже лучше, – спокойно сказал Крецик.
Осторожно прижав травмированный локоть к поясу, он левой рукой поднял топор и принялся неловко совать его обратно в бумагу.
– Дай, помогу, – сжалился Студент, и быстро завернул оружие в свёрток. – В наших палестинах за такие «инструменты» сроки дают.
– Так даже лучше, – повторил Крецик. – Если у твари разрублена нога, вряд ли она истечёт кровью за оставшиеся три минуты.
Студент повернул голову к ящику и подтвердил:
– Сто семьдесят пять секунд. Уверяю тебя, что бы с курицей ни приключилось, жить ей осталось три минуты. Я пробовал на исключённых из жизни. Безошибочно! – он энергично потёр ладонями щёки, и возбуждённо продолжил: – А одному даже выпало восьмизначное число. Прикинь? Дедушку должны были пустить в расход утром, а бленкер сигналит за сотню миллионов секунд! Стою и думаю: ага! Тут что-то не так. А потом узнал, что ему приговор заменили: вместо вышки десять лет каторги.
– И ты этот ящик таскал к смертникам? – недоверчиво спросил Крецик, баюкая правый локоть.
– Зачем же? Сканер легко вынимается из обоймы. С ним и ходил. В цугундере только сканировал сетчатку, а обработка здесь…
От захватывающей истории меня отвлекла курица. Пернатое животное не придумало лучшего, как, описав приличную дугу, возвращаться к столу, к живодёру с топориком. Но теперь у неё на дороге стоял я. И всё, что мне оставалось, это прислушиваться к приближающемуся клёкоту, в котором слышались и обида, и печаль, и общее уныние от жестокого мира…
«Как только курица тебя обнаружит, она вновь разразится воплями, – пообещал Демон. – Преступники поймут, что в комнате кто-то есть!»
Осмотревшись, я выбрал самый увесистый том из книг, до которых мог дотянуться. И когда курица, которая шла, не разбирая дороги, была в полуметре от моих ног, ударил её сверху ребром тяжеленного фолианта. Всё остальное произошло не по плану, но на пользу: ближайшие книжные башни закачались и обрушились мне на голову. Понимая, что преступникам будет интересен труп птицы, я перешагнул комок перьев и сделал несколько шагов, уходя на другую сторону завала.
– …ей конец, не сомневайся, – послышался через секунду голос Студента. – На табло нули.
– И всё-таки хочу её увидеть, – придушенно сказал Крецик, протискиваясь глубже в завалы книг.
Вскоре, судя по пыхтению, он двинулся в обратную сторону, и я перевёл дух.
– А хочешь узнать, сколько тебе осталось? – жизнерадостно спросил Студент.
С того места, где я сейчас прятался, что-то увидеть было невозможно, но по затянувшейся паузе легко было представить, как Крецик побледнел.
– А на себе проверял? – хрипло спросил он.
– В первую очередь!
Студент от радости хлопнул в ладоши. Судя по хлопку, умирать ему было не в этой пятилетке.
– Нет, – сухо сказал Крецик. – Не хочу. Как мы вывезем бленкер из библиотеки? Он разбирается?
Студент ответил не сразу. А когда всё-таки ответил, его голос показался отстранённым:
– Нет, не разбирается. Монтаж делал по наитию.
– Да ладно… – с недоверием сказал Крецик.
– Собственно, я совсем другой прибор собирал. Это не бленкер смерти, а средство связи. Если я раскручу блоки, мне понадобится неделя, чтобы заэскизировать электрическую цепь, и полгода, чтобы её восстановить.
– Средство связи? С кем?
– С ноосферой. С Богом, с Природой или Миром. Называй, как хочешь. Ответы на самые важные вопросы. Кто же знал, что живущих интересует только один вопрос: сколько осталось до смерти?
– Очень интересно, – сказал Крецик после небольшой паузы. – Но как этот ящик вывезти в порт?
– Я пока ещё не видел денег! И документов не видел! А ещё должен быть билет на пароход…
Про документы Студент почти выкрикнул. Наверное, документы его интересовали больше всего.
– Вот тебе билет, – спокойно сказал Крецик. – До Лиссабона. Как просил. И документы. А деньги в каюте…
Они замолчали. Наверное, Студент рассматривал документы.
– Вы просите слишком много доверия, – сказал он минуту спустя. – Я ничего не смыслю в паспортах. Но как выглядят деньги, представляю хорошо. Мне бы хотелось увидеть оплату до того, как бленкер попадёт на борт «Аркадии».
– А вы требуете невозможного, – вздохнул Крецик. – По-вашему, я должен был пронести баул с деньгами мимо таможни. А потом с этим же баулом вы собираетесь пройти таможню в обратном направлении. Вы вообще когда-нибудь переходили границу?
Я представил, с каким сомнением они смотрят друг на друга потом на шкаф.
– Как мы его вывезем? – кисло вернулся к исходному вопросу Крецик. – Сто кило! Нужен грузчик с тележкой. Вдвоём не справимся.
– Справимся, – вяло возразил Студент. – Пойдём, подгоним машину. Я покажу, как проехать.
Крецик с облегчением рассмеялся:
– Заставил ты меня поволноваться, Шурик…
«Шурик, – отметил я про себя, – Студента зовут Шурик. В списке постояльцев комнаты, ручку которой я так удачно пометил альдегидом, значился только один Шурик – Александр Никаноров».
«Александр – это защитник, – заметил Демон. – Наплачешься ты с ним. Вспомнишь мои слова…»
***
К пыльной действительности книгохранилища меня вернула тишина. А через секунду погас свет. Выждав для верности несколько минут, я включил фонарь и начал пробираться к столу. Выбравшись из завалов, на всякий случай поискал курицу – человек, проживший хотя бы месяц в условиях мегаразвитого социализма, меня поймёт. Но курицы не было. Мои клиенты не хуже моего знакомы с тонкостями местной жизни.
Зато на столе лежал билет. На предъявителя. С фотографией белоснежного красавца, рассекающего волны, – пароход «Аркадия». Наверное, чтобы пассажир, подходя к причалу, не перепутал, и сел на своё судно.
Я положил билет к документам в гимнастёрке и для надёжности проверил пуговицу: пришита крепко, клапан держала. Подошёл к шкафу. Уроки мнемоники мне давались с трудом, зато прилежания было с избытком. Да, я запомнил последовательность нажатия кнопок и переключений тумблеров. Я знал, как включить адскую машину.
На конце щупа, который покоился в специальном зажиме, загорелся светодиод, и я задумался: а вдруг прибор отпустит мне сутки жизни? Или час?
Поёжился. Дело, которое минуту назад казалось простым и ясным, превращалось в нечто мистическое и ужасное.
Как жить, если знаешь точное число секунд до своей смерти? Но выбор был небольшой: делать или уходить. Я выбрал первое, и через секунду выругался от боли. Что удивило: страдал один глаз, а слёзы текли из обоих. Закрыв поражённый глаз ладонью, присмотрелся к индикаторам. Циферок было много. Вот чёрт! Надо было приготовить ручку и бумагу. Придётся запомнить. Так, слева-направо: «девять-шесть-два…»
– Руки за голову!
«Враждебная команда тихим голосом, реагировать молча и с максимальной жестокостью!»
Я потянулся руками кверху, но на середине движения выключил фонарь и глубоко присел, перекатился, развернулся. Через мгновение слева, где я только что стоял, что-то упало.
Не раздумывая, бросаюсь на противника. Теперь нужно быстро оценить оппонента и принять решение: бежать или принять бой. И только если нет сомнений в превосходстве, искать уязвимые места: голова, шея, грудь…
Грудь у противника была: высокая и крепкая. И запах ландышей. Ниже на голову и в два раза легче меня. Я уже был в маунте, но от ужасной догадки вместо того, чтобы приналечь локтем на горло, остановился. Противник воспользовался моим замешательством и вывернулся. А потом треснул меня по лбу… до искр и фиолетовых пятен.
– Мария?!
Она рассерженно зашипела:
– Включи свой дурацкий фонарь. Я об него руку зашибла!
Вспомнил о фонаре, который по-прежнему держал в руке и включил его. Сразу стало понятно: она пыталась достать меня кулаком, но зацепила фонарь, который ударил меня по лбу.
– Что ты тут делаешь? – громко спросила Мария.
– Осматриваю подпольную лабораторию, – я немного подумал и уточнил: – хотел помочь…
– «Помочь», – с непонятной интонацией повторила Мария. – Ты слышал, о чём они говорили?
– Александр Никаноров придумал способ…
Но она перебила:
– Я не спрашивала, о чём они говорили!
– Да, слышал.
– Ты понимаешь, что теперь возглавляешь список проблемных секретоносителей?
Не потратив на размышления ни секунды, я кивнул:
– Конечно. Где подписать о неразглашении?
– Молодец, – похвалила Мария. – Рада, что не спросил об уровне гостайны. Мне бы пришлось ответить, а потом беспокоиться о твоём душевном здоровье.
Я не знал, что сказать, и промолчал.
– Ты понял, как эту штуку включить?
– Она включена, – я направил фонарь на шкаф. – Щуп в глаз, и прибор покажет, сколько тебе осталось…
– Только не вслух! – снова перебила меня Мария.
Она взяла щуп, осмотрела его и приблизила к левому глазу. Застонала.
Я поставил фонарь на стол.
– Кажется, я себя ослепила, – пожаловалась Мария.
Я забрал у неё сканер и с опаской глянул на счётчик. Но там ничего не было.
– И что дальше? – спросила Мария.
– Должны появиться циферки… ага! Есть!
Она подняла лицо. Было видно, как она пытается разглядеть число.
– Смотри только здоровым глазом, – посоветовал я.
Прибор показывал огромное число, которое начиналось так же, как и моё: «девять-шесть-два», и мне почему-то стало радостно.
– И что это значит?
– Число секунд… – я замешкался, ожидая очередного окрика, но она молчала. – До финиша.
– Понятно. Ты уже пробовал?
Мне стало холодно, но ответил честно:
– Да. И повторять что-то не хочется.
– А придётся, – сухо сказала Мария и сделала недвусмысленный жест рукой: – Поднеси к глазу.
Мне показалось, что с ней лучше не спорить.
Голубоватое свечение светодиода, зыбкое, едва заметное в луче фонаря, полыхнуло тысячью солнц.
Я снова выругался.
– Ну и что? – требовательно спросила Мария. – Мои цифры погасли, но ничего нового не появилось.
– Нужно подождать, – вытирая слёзы, пробормотал я. – Дешифратор закончит работу и высветит ответ…
– Ни фига! Нету ничего…
Через минуту я понял, что прибор дважды не радует. Сделалось тревожно.
– Но в первый раз тебе много дали?
– Как и тебе: «девять-шесть-два». Умрём через тридцать лет в один день.
– Ого! Это нужно отметить.
Она деловито вынула из кармана плаща небольшую плоскую флягу, наполнила колпачок и тут же опрокинула содержимое себе в глотку. Крякнула, вытерла рукавом губы и вновь наполнила.
– Теперь ты, – сипло приказала она.
Я попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась. Мне это показалось добрым знаком: я взял колпачок и решительно выплеснул жидкость мимо левого плеча, а чтобы не было слышно падения капель, шаркнул по полу ногой. Вроде бы получилось: я и сам ничего не услышал.
Теперь бы угадать, чего именно она ждала, какого эффекта?
Ответом была её полная неподвижность: в пол-оборота ко мне, отвернувшись…
«Быстродействующий», – сообразил я.
Застонал и рухнул на колени. Собравшись силами, одним мощным порывом опорожнил желудок на пол.
«Вот дурак, – сказал Демон, – если бы пообедал, выглядело бы натурально».
Смотреть и вправду было не на что: жалкие остатки утренних сырников в лужице бледно-серой желчи. Это выглядело настолько отвратительно, что меня вырвало ещё раз – вполне натурально и достаточно обильно.
Мария по-прежнему стояла безучастно, не шевелясь. Тогда я тщательно прицелился и упал лицом в блевотину, дёрнулся и затих, имитируя потерю сознания.
На самом деле, для убедительности я и вправду мог себя вырубить, но важно было узнать, что Мария будет делать дальше. Поэтому я только замедлил биение сердца и почти перестал дышать: нитевидный пульс, поверхностное дыхание…
Она присела и приложила пальцы к моей шее.
Приятное ощущение!
Потом обыскала карманы шинели, вытащила из бокового корешок квитанции заказа книг. Несколько секунд его разглядывала. Вернула квитанцию мне в карман, вынула из моих пальцев колпачок от фляги, вздохнула и кому-то позвонила. В тишине были слышны гудки вызова в наушнике её телефона.
– Мара. Я на месте, с грузом и свидетелем.
Далёкий голос что-то неразборчиво пробурчал.
– Знакомый перс, Максим Бобров. Я докладывала… Да, исключила, но его вырвало... Под мою ответственность, Пал Палыч… как прикрытие…
Голос в трубке разродился неспешной, проникновенной речью, из которой я расслышал только: «Аркадия», «Запад» и «машина». О Крецановском и Никанорове голос тоже что-то говорил. Но вскользь, как о чём-то незначащем.
Наверное, я немного перестарался, входя в роль покойника. Потому что очнулся не по своей воле, а от жгучего вдоха едкого нашатыря.
Я чихнул, закашлялся, и очень правдоподобно, размазывая сопли по щекам, «пришёл в чувство».
В комнате горел свет, и отсюда, с моего ракурса, на фоне чёрного потолка сталагмиты книг казались неприступными Гималаями.
– Как ты? – проявила участие Мария, вытирая влажным платком мне лицо.
– Бывало и лучше, – признался я. И не удержался от упрёка: – Это было обязательно?
Она усмехнулась:
– Тебе электро-оракул посулил долгую жизнь. Отчего не проверить? Кроме того, боялась, что начальство захочет с тобой пообщаться, а мы ни о чём не договорились. Брякнул бы что-то поперёк моей наспех сколоченной легенды, и возлегли бы в братской могиле.
– «Возлегли»? – заинтересовался я. Но понял, что ей не до шуток: – И как? Получилось?
Она кивнула и осмотрелась.
– Ты уже понял, как шкаф отсюда вытащить? У нас мало времени.
– Конечно, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Агрегат стоит на плите лифта. Здесь когда-то был угольный амбар. Внизу – шахта в котельную, сверху – штольня, в которую сыпали уголь с хоздвора… а почему мало времени? Мы торопимся?
– Не вижу люка, – она задрала голову
– Потолок вместе с люком в саже. Нужно найти кнопку пуска подъёмника, и эта штука поедет наверх.
Мария сделала приглашающий жест ладонью:
– И чего ты ждёшь?
– Вводных. Куда мы спешим, и что мне за это будет?
– Спешим мы на Васильевский, – сказала Мария, сосредоточенно поправляя мне воротник. – «Аркадия» отходит через час. Мы отплываем. А буду тебе я.
– Мы вдвоём, каюта парохода и этот агрегат? – уточнил я, зачем-то пнув ногой машину, которая умеет считать секунды до смерти.
Она замерла:
– Тебе мало?
Я покачал головой. Сравнивать Марию в каюте океанского лайнера с одиночеством казармы казалось столь же нелепым, как обсуждать разницу между талонами на усиленное питание и приказ об отправке на передовую.
Повезло, что я действительно неплохо потрудился, изучая сети и коммуникации подвалов библиотеки. Зная, где проходит жгут сигнальных проводов, освещения и вентиляции, я без труда отыскал потайную кнопку и без колебаний её нажал.
Мария вздрогнула, а я только ухмыльнулся, когда шкаф поехал вверх, а потолок раздвинулся, открывая унылое серое небо.
Капли дождя будто караулили нас – влетели в подвал трассирующими очередями. Сильный сквозняк качнул книжные сталагмиты, один из них рухнул. Хлопья сажи, простреленные дождём, чёрным облаком унеслись ветром.
– Нужно бежать наверх, чтоб не украли, – порывисто повернулась ко мне Мария.
– Что ж, побежали, – согласился я, не сводя взгляда с колонны, выползающей из-под пола.
Я был уверен, что группа Марии уже наверху, и что никто не посмеет подойти к бленкеру. Но если ей хочется делать вид, что всё происходящее – несанкционированная руководством импровизация, то и пусть. Она мне обещала, и я в потрясающем деле. Это не корпеть над конспектами и страшиться сессии.
Тут всё по-настоящему!
А при удачном раскладе могут и в звании повысить, и диплом перед строем вручить. Кто бы мог подумать, что феерическую карьеру может сделать не только брошенный котёнок: с помойки на подушку хозяина, но и контуженый красноармеец с голосами в голове?
3. Приказ не возвращаться
Скучающий человечек в потрёпанном ватнике только раз искоса глянул на Марию и отодвинулся от трапа, освобождая проход. Мы поднялись на борт по её билетам. Билет Крецика всё ещё лежал в гимнастёрке. Я не забыл о нём.
В том, что операция согласована со всеми инстанциями, не было сомнений. В порту никто не поинтересовался содержимым ящика, не прозвучало ни одного вопроса. Пограничники на документы даже не глянули. Так бывает только в одном случае, когда таможня, политотдел и погранцы получают приказ: к этим персам не подходить.
Лица грузчиков показались смутно знакомыми, – кажется, это они были с Марией утром, – но я не присматривался. Они только занесли ящик в каюту, пробурчали «счастливого плавания» и ушли.
Попытка обнять Мару оказалась безуспешной, она решительно отстранилась и недовольно сказала:
– Держи себя в руках, милый. Всему своё время. И тебе придётся, как следует вымыться, прежде чем я позволю к себе прикоснуться.
Я попросил огласить список предстоящих мероприятий.
– Сейчас поднимемся на палубу и вместе с народом понаблюдаем за движением «Аркадии» по каналу. Потом у нас ужин, посидим в баре, надеюсь, потанцуем. Ну, а после вернёмся в каюту и сравним мои желания с твоими возможностями.
Звучало высокомерно и с толстым слоем снобизма, но мне было наплевать. Тем более что каждый пункт её плана был недосягаем с койки моего убежища. Я уже направился к двери, но заметил монитор на столе, задвинутом в угол каюты.
– Компьютер?
– Наверное, – равнодушно сказала Мария. – А может кабельное телевидение. Транслируют из общего центра, а ты можешь листать программы…
На палубе царила предстартовая суета. «Народ» сгрудился у правого борта. Кто-то кричал тем, кто стоял на причале. Кто-то пытался расслышать, что кричали с причала. При этом все были необыкновенно бодры и веселы. Мокрый снег нисколько не мешал общему ликованию. Я ничего не понимал. Мы оставляли простой и понятный мир. Отправлялись во враждебное окружение. Чему радуются эти люди?!
Мария решительно вломилась в гущу праздника и сразу затерялась в толпе.
Роль собачки на поводке претила, поэтому я спокойно перешёл к левому борту. Здесь никого не было. Зато был хороший обзор берегов Невы, теснину которых с минуты на минуту оставит наше судно.
Была волна, и ленивый полёт чаек… пахло влагой и гниющей травой. Снизу коротко взревел буксир, двое матросиков, перегнувшись через борт, наблюдали, как натягивается над рябыми от дождя волнами толстый корабельный канат.
Не успел я порадоваться своему нечаянному одиночеству, как увидел девушку с копной соломенных волос. Она сидела под спасательной шлюпкой в шезлонге и с ожесточением грызла яблоко. Под шезлонгом лежал рюкзак и стоял термос. Заметив мой взгляд, девушка отвернулась. Но яблоко грызть не перестала.
– Приятного аппетита, – насмешливо сказал я. – Не сыровато для пикника?
Блондинка резко обернулась, смерила меня с головы до ног ледяным взглядом и враждебно сказала:
– Погоду, как и Родину, не выбирают.
Мне показалось, что она крепко обеспокоена, почти в панике, но тон её ответа не располагал к продолжению беседы. Я подумал: «спасибо, что не стреляет», и поймал за пояс проходящего рядом полового:
– Не в курсе, как скоро выйдем в море?
Человек освободился, с достоинством поправил одежду и ответил:
– Десять узлов, считайте сами. Через три часа будем в заливе. Потом объявят о праздничном ужине. Номер столика совпадает с номером каюты. И ради бога! Никого не трогайте руками.
«Какие мы нежные!» – посмеялся Демон над негодованием штатского. Половой ушёл по своим делам, а я решил заняться своими.
Убедившись, что Марии в обозримом пространстве не наблюдается, а блондинка с яблоком не обращает на меня внимания, открыл дверь в пассажирскую надстройку и окунулся в атмосферу пластика, табака и лака. Здесь было сухо и тепло. За столиком с надписью «Администратор» сидела ещё одна блондинка. Только эта, в отличие от побирушки под шлюпкой, была приветливой до тошноты:
– Чем могу помочь? – радостно улыбнулась девушка.
Я обратил внимание на её белоснежные ровные зубы и протянул анонимный билет Крецика:
– Не могу найти каюту. И где мне взять ключ? Билет подарили, а вводных не дали.
Она сверила номер билета со своей амбарной книгой, ляпнула на билет печать и вернула с двумя ключами:
– Каюта триста семь. Прямо по коридору, по лестнице на один этаж наверх и налево.
Я поблагодарил и двинулся в указанном направлении. Через минуту стоял перед дверью с нужным номером.
«Поразительная чёткость инструкций, – признал я. – Чувствуется, что объясняет дорогу не первый год».
Зашёл в каюту и остолбенел. Между койками стоял ещё один бленкер смерти. Сразу стало душно. Почему-то захотелось в убежище, в казарму. Я снял шляпу, стряхнул капли дождя в сторону двери и присел на краешек кровати.
Потом вспомнил о деньгах и заглянул под койку. Здесь лежал чемодан средних размеров. Потрёпанный кожаный чемодан чёрного цвета. Очень прочный, с двумя крепкими ремнями поперёк корпуса и тремя замками.
Я попробовал вытащить баул одной рукой, но понял, что мне это не под силу. Тогда встал на колени перед кроватью, и вытащил чемодан двумя руками. Расстегнул ремни и присмотрелся к замкам. К моему удивлению, это оказались крепкие, стальные запоры, которые отняли у меня по пять минут каждый. «Интересно, под кожей металлический корпус»?
Откинул крышку.
В кино в этой сцене главный герой задумчиво свистит и чешет затылок. Но я не в кино. И мне не хочется быть главным героем. Их часто убивают. Поэтому я тихо закрыл чемодан и затолкал его обратно под кровать.
«С деньгами Крецик не обманывал. А вот изобретатель, судя по всему, готовился обмануть Крецика. Ушлый малый. Повезло, что больше его не увижу».
Я подошёл к шкафу и легонько толкнул его плечом. Аппарат не шелохнулся. «Тяжёлый!»
Открыв створки, увидел иконостас тумблеров, кнопок и циферблатов, очень похожий на тот, что стоит двумя этажами ниже в нашей с Марией каюте. На мгновение закралась мысль: может, Студент сделал два бленкера? Один сразу отправил на «Аркадию». А второй оставил для демонстрации в лаборатории.
Это казалось глупым, но, судя по весу чемодана с деньгами, возможным.
Извлёк кабель со сканером и попытался включить бленкер. Но он был тих, как покойник. Поискал глазами шнур с вилкой. Да, вот он.
Воткнул вилку в розетку, и снова включил.
Прибор загудел, лампочки радостно расцвели предновогодним настроением. Только звук трансформатора был другим. Бленкер Никанорова шумел, как неисправный холодильник. А этот мурчал, как котёнок над колбасой.
Я осторожно поднёс щуп к глазу.
Нет, на этот раз меня не ослепило. Напротив, голубоватое свечение показалось тёплым, даже ласковым. В голове потеплело. Именно «в голове». Странное ощущение. Прибор будто подогревал мозг.
Опустил щуп и глянул на индикаторы. Вместо циферок светился бред. Глаза ничуть не слезились, я всё отчётливо видел: плюсы, минусы, звёздочки, запятые и точки. И сразу стало понятно, что это «кукла». Единственное назначение этого рукоделия: как можно дольше морочить покупателю голову. Я всё-таки почесал в затылке и присвистнул.
У меня теперь два бленкера и две каюты. В одной – чемодан с деньгами, в другой – дрессированная пантера, замаскированная под женщину. Это что же, на два фронта, получается? Или рассказать о втором бленкере Марии? Но тогда придётся признать, что я утаил билет. И про деньги рассказать.
Нет, о деньгах я ей точно не скажу.
Выдернул вилку из розетки и вынул из кармана корешок библиотечной квитанции, разорвал его и одну половинку скатал в шарик. Закрыл шкаф и засунул бумажку в нижнюю щель между дверцей и корпусом шкафа. Теперь, если кто-то в моё отсутствие откроет шкаф, я буду знать об этом: потому что шарик выкатится из щели и затеряется в ковре каюты.
Я спрятал под подушку билет с одним из ключей и уже пошёл к дверям, когда вспомнил о чемодане. Пришлось снова становиться на колени. Остаток библиотечной квитанции засунул под дальний левый угол баула. Если кто-то будет интересоваться деньгами и даже заметит этот клочок бумаги, он ни за что не угадает, в каком месте под чемоданом лежал огрызок квитанции.
С чувством исполненного долга я вышел из каюты, запер дверь и повесил табличку: «не беспокоить».
С ключом тоже нужно было что-то делать. Оставлять его в кармане не хотелось. Но и этот вопрос решился просто. В конце коридора заметил столик с вахтёром. Женщина отвлеклась от газеты и строго на меня посмотрела. Я сразу почувствовал себя дома.
– Предполагается бурная ночь, – я звонко щёлкнул пальцами по шее, всем видом показывая, что уже начал к ней готовиться. – Боюсь потерять ключ, мамаша. Ужин, танцы-шманцы… Можно, оставлю у тебя? Передашь сменщице или коменданту, если загуляю.
Женщина посмотрела мне в глаза, и её лицо неожиданно смягчилось:
– У нас нет коменданта, молодой человек. Но если идёте на ужин и собираетесь танцевать, я бы вам посоветовала избавиться от этой ужасной шинели и сменить рубашку. Умыться бы вам тоже не помешало, грязь под ногтями… а ещё у вас ссадина на лбу.
Я вздрогнул, и она это заметила:
– Это просто совет. Только представьте: девушка стирала платье, гладила, а может вообще в первый раз его надела. Она мечтает о будущем, для неё вы – сказочный принц, а от вас, извините, разит псиной…
Она неодобрительно покачала головой, небрежно бросила ключ в ящик стола и снова уткнулась в газету. А я перевёл дух и пошёл к лестнице. Посмотрел на руки: ну, да, помыть перед ужином. Но причём тут шинель? И вообще, какого чёрта они все смотрят на мои руки?!
***
Столовая пугала.
Никогда в жизни не видел столько накрахмаленных скатертей, света и улыбок. Но настоящим потрясением было количество ножей и вилок.
– Ложкой – только первое блюдо, – наклонив голову, прошептала Мария. – Второе – вилкой.
Я кивнул и попробовал разрезать кусок мяса боковой стороной ложки. Она оказалась тупой. Дикари! Даже ложку наточить не могут.
– Ножом, Макс, – терпеливо пояснила Мария. – Режут ножом. Придерживают вилкой. Ложкой у них только хлебают. Делай, как я. Не ошибёшься.
Я неуверенно взял нож и покрутил его между пальцев от мизинца к указательному и обратно.
– Прекрати! – с досадой сказала Мария. – На нас смотрят…
Отложил нож и затравленно оглянулся. В столовке было сотни две народу. Все с ножами и вилками. Если эта банда на нас бросится, нам с Марией не отбиться.
– Перестань вертеться!
Кушать не хотелось. Меня злила эта роскошь и благолепие. Еда пахла вкусно. Так, наверное, пахнет сыр в мышеловке.
– У меня нет денег, чтобы за это заплатить.
– Стоимость еды входит в цену билета. Куда ты ушёл с палубы? Не могла тебя найти.
Я не опустил глаз под её пристальным взглядом и твёрдо сказал правду:
– Знакомился с девушками.
– Успешно?
– Ну, вторая немного старовата, и всё время ворчит, всем недовольна. Но первая – Афродита! Очень красивая. Только у неё что-то с зубами. Чересчур ровные. Протезы, наверное. Бедная девочка…
Не знаю, что её развеселило. Но смеялась до слёз.
– Ну, ты остряк. У меня тушь потекла…
Я пожал плечами. Не так-то просто понять: тушь потекла – это хорошо или плохо?
– Партия выделила деньги для доставки аппарата врагу. Так что всё оплачено. Я уже купила тебе нормальную одежду. Как вернёмся в номер, выкупаешься, и я тебя постригу. На предмет контроля за твоим биоматериалом.
Я подождал, пока она закончит с мясом, и признался:
– Ничего не понимаю. Зачем мы везём аппарат врагу? Мне казалось, всё должно быть наоборот: враги изобретают, а мы «цап-царап».
– А ты представляешь, во что превратится мир, если каждому будет известно, сколько ему осталось до смерти?
Нет. Этого я не представлял.
Но пока раздумывал, как это сказать, она понеслась дальше:
– Это будет конец, Макс. Полная остановка социального механизма. Мир построен на двух принципах. Во-первых, каждый знает, что однажды умрёт. Во-вторых, никто не знает, когда умрёт. Второе помогает человеку отвлечься от первого. Убери второе, и первое парализует волю, надежду и мечты. Человек не сможет ни думать, ни работать. Зная время своей кончины, он будет тупо смотреть на секундную стрелку и ждать.
Её слова заставили меня призадуматься: когда это у меня была воля? На что я надеялся? И о чём таком, чёрт возьми, я в последнее время мечтал?
– …бленкер Никанорова – это идеальное оружие, которое гарантированно уничтожит врага в его логове, – с блеском в глазах продолжала Мария. – Только представь, не прикладывая никаких усилий, превращаем Запад в пустыню, сохранив народный арсенал: атомные бомбы, химию, коллекцию бактерий и средства доставки. А после капитуляции – никаких очистных мероприятий. Приходим на всё готовое!
Я смотрел, с каким аппетитом она поглощает блюда вероятного противника, и прислушивался к своим ощущениям. Тошнота и отвращение. Неужели это и есть морская болезнь? Читал в книжках, но ни разу не «болел».
Войну провёл в окопах Северного Приморского фронта. Жрали всё, кроме камней и друг друга. Счастье, что в роте нашёлся умелец, который молол сушёную рыбу, смешивал её с ржаной мукой и выпекал «рыбный» хлеб. Липкая тёмно-серая масса ненадолго спасала от голода. А когда становилось совсем невмоготу, играли в карты на поход в тыл к чухне за едой. Бывало, что кто-то возвращался. Бывало, что и с едой…
– А зачем нам оружие после тотальной победы над врагом? – спросил я. – Против кого его применять?
Она не ответила. Была слишком увлечена уничтожением продовольственных запасов Запада.
– Пойду, – сказал я, вставая из-за стола. – Дай ключ, подожду тебя в комнате.
– Я соберу еду, – пообещала она. – В каюте поешь.
– Не нужно. Тошнит. Наверное, укачало…
В каюте разделся и полез в душ. И снова горькое разочарование: горячая вода. Не в оцинкованном ведре с плиты коммунальной кухни, нет, – из крана! Захотелось побежать к Марии и сказать об этом. Чтобы шла скорее мыться, – ну, как отключат?
Но потом решил, что здесь, наверное, всегда так: вместе с белоснежными скатертями, ножами с вилками, и ослепительными люстрами, под светом которых родимые пятна капитализма выглядят особенно вкусно.
На специальной стеклянной полочке лежало мыло. Белое. Пахло земляникой и яблоком. Едва сдержался, чтоб не укусить. Намылился и вообще очумел: пена была белой! И не щипала кожу табуном голодных вшей…
Постояв минуту в огромной белой лохани, мне пришло в голову, что можно закрыть нижнее сливное отверстие и набрать тёплую воду, в которую получится окунуться целиком. Но я не стал этого делать. Не по товарищески. А вдруг, всё-таки, воды не хватит?
Выключил душ и, шлёпая босыми ногами, вернулся в комнату. Чистые полотенца лежали на полке в шкафчике аккуратной стопкой. Принюхался. Пахло тем же мылом, которым только что пользовался. Покачал головой: я же могу организовать стирку! Прямо сейчас! В горячей воде!
Тут же побросал вещи под душ и залил горячей водой. Потом долго их намыливал. Мыло уменьшилось в размерах, но пахнуть не перестало. И не разваливалось осклизлыми кусочками, – оставалось твёрдым и скользким.
Чудеса!
Пришла Мария. Заглянула ко мне в душевую. Я не растерялся: намотал на бёдра полотенце. Ничего не сказала. Прикрыла дверь.
Закончив стирку, только раз сполоснул вещи, – хотелось подольше удержать приятный запах, – выкрутил, и, напевая марш: «Мы рождены, чтоб сказку сделать пылью», вышел из душевой.
– И где ты собираешься развешивать свои тряпки? – с заметным сомнением спросила Мария.
– Попрошу у вахтёрши верёвку и натяну где-нибудь на палубе, – беспечно отмахнулся я. – У них тут много места. Надеюсь, бомжи не своруют.
– Бомжи? – удивилась Мария. – А! Третий класс. Оставь вещи в ванной, Макс. Смотри, капает. Пол залил…
Она была права.
Некрасиво получилось.
– Сейчас вытру, – смущённо пообещал я. – Вот только тряпку найду.
– Присядь, – она указала взглядом на одно из кресел у круглой форточки. – Вот так, в своём полотенце и садись. Пожалуйста.
Я сел в кресло, немного смущаясь. Всё-таки полотенце было недостаточно длинным и широким, чтобы сидеть в нём без исподнего.
– Молодец, – улыбнулась Мария. – А теперь внимательно слушай. На пароходе есть прачечная. Кладёшь вещи в корзинку, – она вынула из стенного гардероба корзинку, – и просто выставляешь за дверь. Горничная заберёт, а после стирки принесёт сухое и выглаженное. Эта часть понятна?
– Так точно, – я снова почувствовал приступ морской болезни. – Это всё бесплатно?
– Бесплатно. Но это не всё.
Она распахнула другую дверцу шкафа и показала пальцем на пиджак, из-под которого выглядывали штаны. Рядом висели рубашки.
– А здесь твоё бельё и туфли, – она по очереди выдвинула нижние ящики. – В этой одежде ты будешь лучше соответствовать легенде.
– Про легенду ты ничего не говорила.
Вместо ответа она подошла так близко, что у меня перехватило дыхание.
– Что это? – спросила Мария, поглаживая указательным пальцем шрам на предплечье.
– Ранение, – я был разочарован резкой сменой темы. – Финский снайпер отметил. Промахнулся.
– Промахнулся?
– Ну, если бы попал, мы бы не разговаривали…
Она похлопала меня по руке и сказала:
– Одевайся. А я вынесу твои обноски.
Я постарался одеться быстро, и был вознаграждён:
– Прекрасно! – у Марии сияли глаза.
Мне была приятна её оценка. Я неловко пригладил волосы, пошевелил плечами и пожаловался:
– Трусы жмут. И штаны тесные: давят в паху и в коленях. Ни сесть, ни лечь. Рубашка тоже мала…
– Не трусы, а плавки, – строго поправила Мария. – И не штаны, а брюки. И одежда не жмёт, а подчёркивает фигуру. Кресло хорошо вытер?
Я кивнул и показал влажное полотенце.
– Садись и слушай, – она отобрала мокрое полотенце и выбросила его за дверь к моим вещам: – Пришло время применить на практике всё, чему тебя учили, боец. Ты во враждебном окружении. Каждое слово, жест, взгляд – всё! – враг попытается обратить против тебя и Мегасоца. У тебя только один способ защитить Родину. Угадаешь?
– Мимикрия?
– Соображаешь! Мехмат рулит?
Я удивился: о довоенном студенчестве не во всякой анкете указываю. Ибо с «чистого листа». Поразительная информированность…
– Кстати, хотела спросить. Почему в универе не восстановился? Профессура от тебя без ума: второй Чебышёв! Если гений, почему в ЧК?
Хотел брякнуть: «оттого и в ЧК, патамушта гений», но сдержался, передумал. Сказал другое:
– Лагранжианы нынче не актуальны. Я в основном по небесной механике… а небо на хлеб не намажешь.
Она одобрительно качнула головой, и сказала:
– Работа под прикрытием. У нас всего восемь суток перехода. За восемь дней ты должен стать одним из них.
Я изобразил сомнение, но Мария пресекла мою нерешительность на корню:
– Не прибедняйся, Макс. В универе до сих пор помнят, как ты за ночь готовился к сессии.
– Это было давно, – промямлил я, – ещё до первой контузии. А сейчас чердак не под той крышей. Теперь я слышу голоса…
– Значит, матчасть будете учить всей компанией. Я подберу необходимые материалы. Каждый вечер обсуждаем пройденные темы. За неделю ты должен стать цивилизованным человеком.
– Разве я дикарь?
– В их понимании, да, – кажется, она смутилась. – Но я уверена, что ты справишься.
– А когда мы вернёмся домой, я смогу получить обратно свою одежду? В этой пижонской амуниции у нас можно дойти только до первого милиционера, – я провёл руками сверху вниз, показывая всеми пальцами на костюм.
Она смутилась ещё больше. Отвернулась в сторону, покусывая губы. Совсем как тогда, в подвале, когда пыталась меня отравить.
– Меня беспокоит состояние прибора, – сказала Мария. – Почему он отказался высвечивать твоё время жизни? Давай-ка включим. Хочу проверить его работоспособность после транспортировки.
Она снова грубо ушла от ответа.
Но указывать, что делать старшему по званию, меня отучили ещё в учебке.
Я молча запустил бленкер и протянул ей щуп. Мария безропотно поднесла к глазу, охнула, и мы привычно уставились на окошки индикаторов. На них ничего не отобразилось. Никаких цифр.
– Неужели сломался? – расстроено сказала она.
Тогда я поднёс щуп к своему глазу. «Эффект» оказался оглушительным: у меня в голове будто взорвалась бомба.
…Очнулся на полу. Мария пыталась вытащить меня из щели между бленкером и кроватью.
Она всхлипывала и причитала, бестолково дёргая меня за костюм. Я поднял руку и промычал что-то вроде: «всё в порядке, успокойся». Она отпустила меня, и я выполз на свободное пространство перед дверью в уборную. Помотал головой. Несколько раз с силой растёр уши. Ощущения лучше всего описывались словами «не в своей тарелке»: как если бы я потерял сознание, а нашёл его у кого-то другого…
– Как ты? – нерешительно спросила Мария.
– Хочу домой, в казарму. Хоть с палубы прыгай.
– Мы не вернёмся домой, Макс. Забудь об этом.
Вход
FAQ
Поиск
Пользователи
