7. Жестокий вечер

Ужинали молча.
За спиной тихо перешёптывалась потрясённая морским боем публика, вооружённая ножами и вилками. Но сегодня мне до их «оружия» не было дела. Я переваривал факт, что в течение одной минуты справился с двумя охранниками, перепрятал в надёжное место ТОП-секрет и, между делом, отправил на дно подводную лодку военно-морского флота своей страны.
– Пётр Леонидович, – негромко сказала Мария.
Я сразу понял, о чём она, но виду не подал. Руки не подал тоже, когда широкоплечий седой дядька без разрешения присел к нам за стол.
– Как вы это сделали? – без предисловий спросил Пётр Леонидович. – Не сомневаюсь, что вы – профи, ребята. Давайте всё обсудим. Ситуация критическая…
– Она стала критической, как только вы без разрешения сели за наш стол, – заметил я.
Он пренебрежительно отмахнулся, а я взял бокал и плеснул ему в лицо. Пётр отшатнулся и едва не свалился со стула. Вскочил. Стул всё-таки упал.
Я протянул ему салфетку:
– Утритесь, сударь, вы в приличном обществе.
– Вы ответите!
– В любое время, – сказал я, откладывая салфетку в сторону. – А теперь подите вон. Вы испортили нам ужин.
Он всё ещё сжимал и разжимал кулаки, что-то порываясь сказать. К нему подскочил официант с полотенцем, он вытерся и, шепча ругательства, ушёл.
– Что ты творишь? – с восторгом спросила Мария. – Ревнуешь?
Я с недоумением посмотрел на неё:
– Мирные переговоры только с позиции силы. Что-то изменилось в практике навязывания консенсуса?
Она уважительно кивнула:
– Ты был прилежным курсантом.
– Очень не хотелось в окопы.
– Мы уже третий год не воюем, Макс.
– А окопы остались, – я перестал паясничать и твёрдо смотрел ей в переносицу. – Окопы, гаубицы, пулемёты… у нас не граница, а линия фронта, Мария. Враждебное окружение, с которым мир достигнут по факту отсутствия стрельбы, а не вследствие подписанных соглашений.
Она отложила вилку и поднесла к губам салфетку.
– Прокурорский взгляд «работает» только в случае тёмно-карих глаз. А у тебя глаза голубые, Макс. Так что не пытайся меня гипнотизировать. Почему ты не выслушал Петра Леонидовича?
– Не переживай, – я оставил в покое её переносицу и сосредоточился на еде. – Что нужно, он всё равно нам расскажет. Зато теперь знает, что нам на него наплевать. Но меня удивляет лёгкость, с которой ты расстаёшься с легендой. Мы теперь шпионы?
Она не успела ответить. Лицо окаменело. Глядя мне за спину, взяла со стола нож.
– Сколько? – спокойно спросил я.
– Двое.
– Положи нож, милая. Не в этот раз…
– Вам придётся пройти с нами, молодой человек, – сказал один из подошедших.
– Разумеется, – легко согласился я. – Посиди здесь, дорогая. Я скоро вернусь.
– Это вряд ли, – зло ухмыльнулся второй. – Заканчивать ужин вам придётся в одиночестве, мадам.
– Я вам позволил говорить со своей женой? – удивился я. – Вам нравятся манеры комиссаров?
У них отвердели лица. А я и не думал отступать:
– Не позорьте Родину, господа! Ведите, прошу…
Один из конвоя развернулся и направился к двери. Второй не двинулся с места, всем видом показывая, что пойдёт только за мной. Мне не хотелось спорить. Двинулся за первым. Но едва мы вышли из ресторана, подался чуть назад. Второй конвоир прошипел: «я тебе сейчас голову оторву», и схватил меня за плечи.
Я перенёс его в камень, а оттуда на самый край кормы. Я не стал слушать его прощальный крик, – тут же вернулся в коридор. Первый успел повернуться, чтобы узнать, что происходит за спиной, и тут же отправился вслед за своим товарищем. Наверное, не стоило терять темп, нужно было «шагнуть» в двести сороковую и отправить за борт Петра Леонидовича и всех, кто там окажется, но очень хотелось кушать. Вернувшись за столик к побледневшей Марии, обиделся:
– Официант унёс моё блюдо? Я же не доел!
– А что… эти?
Я немедленно изобразил воодушевление:
– Хорошие новости! Оказывается, они подменили бленкер. Ты сожгла муляж, дорогая. Так что мы по-прежнему в игре. Мы всё-таки выполним задание Родины. Официант!
– Муляж? – в её голосе звучала растерянность. – Что происходит, Макс? Мы же одна команда! И действовать должны сообща. Один в поле не воин.
Я чуть было не брякнул: «а как же танк против пехоты?», но сдержался. Распускать павлиний хвост перед девушкой – удел простаков. Девушек интересуют не планы, а объективная реальность, данная им в ощущениях. Поэтому сказал другое:
– Ещё раз, медленно: они подменили бленкер. Полагают, что сделали это зря. Попросили прощения, и ушли строевым шагом по коридору. Я должен был бежать за ними, чтобы спросить, куда они торопятся?
– У меня голова кругом идёт, – пожаловалась Мария. – Артобстрел… и в каюте воняет горелым…
– Не думаю. Мы же оставили на проветривание. Обгорелый остов шкафа мне помогли вынести пассажиры третьего класса. С разрешения вахтенного выбросили за борт. Сажу и пену старательно вытерла техничка...
Прибежал официант.
– Года не прошло, – недовольно проворчал я, и распорядился принести Пино Гри и канапе с осетриной.
Мария сузила глаза:
– Ты разбираешься в винах?
– В последние дни много читаю. Не хочется выглядеть невеждой…
– Зато выглядишь мотом. Это вино и закуска в стоимость билетов не входят.
– Партия не обеднеет.
– А ещё ты купил рыжей шпионке дождевик!
– Ревность?
– Контроль за нетрудовыми доходами.
Я поднял руки в притворной капитуляции:
– Похоже, небольшая, но важная часть нашего приключения действительно прошла мимо тебя, дорогая. У меня есть ключ от каюты, в которой стоит ещё одна копия бленкера. Вторая, – уточнил я на всякий случай. – В каюте лежал чемодан с деньгами. Под койкой. Судя по всему, оплата Никанорову за измену Родины.
– Лежал? – насупилась Мария.
– Лежал, – безмятежно подтвердил я.
– И?
– И его у нас украли. Но я успел вытащить несколько пачек и спрятать в укромном месте.
– Откуда у тебя ключ?
– Крецик принёс Никанорову документы и билет на «Аркадию». Студент так обрадовался документам, что забыл билет на столе.
– А ты его подобрал.
– Точно.
– И мне не сказал.
– А ты бы сказала?
– И про деньги промолчал.
– Мне очень стыдно.
– А почему рожа довольная?
– Потому что к нам снова кто-то идёт. И семейную ссору придётся отложить…
– Приятного аппетита, уважаемые. Вы позволите к вам присоединиться?
– Присаживайтесь, – благосклонно кивнул я. – Сейчас принесут вино. Поможете справиться с бутылкой.
Наш новый гость был заметно моложе Петра Леонидовича. Но, в отличие от него, явно предпочитал спорту пиво: живот «на тридцатой неделе», обвислые щёки…
– Меня зовут Юрий, и так уж сложилось, что я в курсе вашей операции с Крецановским.
Юрий присел на стул, который под ним жалобно скрипнул, и расстегнул пуговицы пиджака. Блеснула стеклом заколка на галстуке, и я сразу заподозрил, что в неё вмонтирована камера видеонаблюдения.
– Об этом весь пароход в курсе, – голодной пантерой прошипела Мария.
– А вы в курсе, что наш столик прослушивается? – доброжелательно спросил я.
– Всё судно прослушивается, – вздохнул Юрий. – Сверху до низу. Мне ли не знать…
– В том смысле, что вы и слушаете? – зло спросила Мария.
Она была в бешенстве. Для визита Юрий действительно выбрал не самый удачный момент. Ей не терпелось меня допросить.
– И я в том числе. Слухи о приборе Крецановского поразительно похожи на сказку, но снятие крупной суммы наличными – реальность. Не свойственная дому Баюшевых реальность. Об их скупости ходят легенды, а тут… поразительная щедрость. Неудивительно, что на «Аркадии» работают три разведгруппы. Это только о тех, кого я знаю.
– Крецановский работал на Баюшевых?
– На Игоря, – уточнил Юрий. – А вот и ваше вино…
Официант ловко разлил бутылку по бокалам.
Я жестом предложил налить и Юрию, но тот отказался. Какой скромный человек!
Я пригубил. Вкусно, но слабо. Содержание алкоголя на коварном уровне, при котором никогда не угадаешь, на какой стопке свалишься под стол. Разве с нашим самогоном сравнишь?
Зато бутерброды с рыбой просто тают во рту. Неужто на Родине рыба не ловится? Или запретили рыбакам выходить в море, чтоб не убежали на Запад?
Юрий тактично молчал, пока мы с Марией дегустировали волшебный напиток, но едва бокалы вернулись на стол, невозмутимо продолжил:
– Сегодняшние события подтвердили догадки о ценности прибора. По пустякам подводные лодки гражданские суда не обстреливают.
Мария сделала ещё глоток и сказала:
– Мы с мужем были в каюте, и даже не поняли, что произошло. В нас стрелял неизвестный корабль?
Юрий молча смотрел на неё и едва заметно качал головой взад-вперёд, как китайский болванчик. Мне показалось, что у него подготовлено несколько сценариев дальнейшей беседы, но он в замешательстве: не может отдать предпочтение ни одному из них.
– Вы с Максимом в своей каюте попытались уничтожить бленкер смерти. Подводная лодка очень даже известна. Вплоть до бортового номера военно-морских сил узкоглазых. Что-то пошло не так, она взорвалась изнутри.
Он буквально впился взглядом мне в лицо.
– Якудза? – искренне удивился я.
– Монги, – разочарованно поправил Юрий.
Я понял, что он ожидал услышать что-то другое.
«Для него была важна твоя первая реакция, – поддержал Демон. – Развернул веер сообщений и ждал, на какую часть информации ты отреагируешь первым делом».
– Попытались? – невинно спросила Мария.
Юрий вздохнул и перевёл мрачный взгляд на неё.
– Вы сожгли макет бленкера. Сам прибор был подменен, пока вы гуляли по палубам.
«Инициатива!» – напомнил Демон, и я спросил.
– Вы знаете, где настоящий бленкер?
– Был уверен, что его выкрал Пётр. Но, судя по вашей «размолвке», он его тоже потерял.
– Вы говорили о трёх группах, – напомнила Мария. – Если не вы, не мы, и не Пётр Леонидович…
– Нет, – покачал головой Юрий. – Амеры не при делах. Они просто следят за событиями. О приборе Баюшева им ничего неизвестно.
– Амеры? – в этот вопрос я попытался вложить всю язвительность, на какую был способен.
Юрий в замешательстве опустил голову. И снова чуть заметно ею покачал: взад-вперёд.
– Да, амеры, каюта сто тринадцать. Кто вы такой, Максим? – его взгляд обрушился на меня молотом. – Вы совершенно не похожи на красноармейца! У вас не просто манеры, культура другая! Мария, хотите, я покажу фото вашего мужа в его первые минуты на борту? Этот человек вас обманывает! Это двойник.
Я посмотрел на Марию, она посмотрела на меня. Уверен, что мы подумали об одном и том же: «первым делом разделите союзников. А потом натравите их друг на друга». Нет. Может эти фокусы у Запада с кем-то и проходят, но только не с агентами ГПУ.
– Ладно, – сдался Юрий. – Тогда возьмём тему попроще. До Лиссабона нам грести ещё четыре дня. При счастливом стечении обстоятельств, – к примеру, мгновенная смерть радиста, – в гибель своей подводной лодки монги поверят только к утру. Это ваши стратегические партнёры. Как думаете, что предпримет Мегасоц? Чем ГПУ ответит на гибель подводной лодки союзников?
Мы с Марией снова переглянулись. У меня не было сомнений в действиях начальства.
И Мария в точности озвучила мою мысль:
– Это будет или самолёт с тактической атомной бомбой, или баллистическая ракета с такой же начинкой.
– Мы тоже так думаем, – кивнул Юрий. – При таком раскладе, какие наши шансы?
Не сговариваясь, мы с Марией широко улыбнулись.
– Принимается, – снова кивнул Юрий. – Вы можете предложить что-то интересное, чтобы избежать нам, кораблю и всем этим добрым людям… – он подбородком указал на жующий зал, – неминуемой смерти?
Мария нахмурилась:
– Даже если рассредоточить пассажиров по спасательным лодкам…
– … а судно оставить на ходу… – подхватил я.
– …то всё равно всех накроет атомным взрывом, – безжалостно закончил Юрий. – Я не об этом, молодые люди. Я просил «интересное» решение. Какое-то обстоятельство, неизвестное мне, но которое поможет всем спастись. Что думаете?
– Ничего, – честно призналась Мария.
Он посмотрел на меня, а я просто хлебнул ещё немного вина.
– Почему-то так и думал, – расстроено вздохнул Юрий. – Тогда я расскажу что-то очень интересное.
Он сделал заметное ударение на «я».
– Вы отравлены, – сказал Юрий. – Яд смертелен, принят вами в самом начале ужина и промывать желудок поздно. Противоядие существует, оно у меня. Если до ночи вы припомните какие-то факты своей миссии, которые помогут мне спасти себя и судно, не задерживайтесь, стучитесь в триста двадцатую. Я вас выслушаю, и, если ваша информация меня заинтересует, дам противоядие. Если ничего не вспомните, тоже не беда: вы просто не проснётесь. Умрёте тихо и без мучений, в отличие от остальных пассажиров, которых ждёт агония в ядерном огне. Так что отнеситесь к моим действиям, как к милосердию. Спокойной ночи…
Да. В кино это могло стать красивой финальной репликой, после которой «плохиш» уходит, а герои до утра обдумывают своё положение в лучших традициях психологического триллера…
Юрий не учёл, что беседует с агентами ГПУ.
Мария вонзила ему нож под ключицу, а я для маскировки набросил на её руку полотенце и придержал затылок нашего визави. Мы сидели тесной семейной группой. В руках – бокалы, а свободные руки нежно обнимают дорогого гостя. Даже если пассажиров за соседними столиками и насторожила резкость движений, то уже через секунду они потеряли к нам интерес.
– Это нож, – тепло сказала Мария.
По круглым глазам Юрия было понятно, что он в этом не сомневается.
– Рядом с артерией, – уточнила Мария. – Если дёрнешься, умрёшь. Ты истечёшь кровью, прежде чем кто-то поймёт, что тебе нужна помощь.
– Вы так ничего не добьётесь, – просипел Юрий.
– Почему же? – удивился я. – Прихватим на тот свет своего убийцу. Высшая доблесть бойцов Красной Армии. Двоих за одного врага! – на войне соотношение потерь было гораздо хуже.
Подошёл официант, спросил о дальнейших планах. Мария попросила два кофе и чай с мятой и лимоном.
– Прикажи своим людям принести противоядие, – сказал я. – Если, конечно, не врал о прослушке.
Заложник забормотал что-то на немецком.
Наверное, Мария чуть изменила положение ножа, потому что глаза Юрия полезли на лоб.
Он застонал.
– На русском! – нежно приказала Мария.
– Гервиг! – в отчаянии простонал Юрий. – Всё отменяется. Принеси антидот. Шайссдрауф…
– В сто третью, – негромко уточнила Мария. – Несите противоядие в сто третью каюту.
Юрий страдальчески сморщился и повторил:
– В сто третью, Гервиг. Делай, что велят.
– По счёту «три» поднимаемся, – сказала Мария. – И вот так, в обнимку, выходим из зала. Двигайтесь плавно, Юрий. Как в танце. Помните, одно неосторожное движение может вас убить. Не стройте из себя героя, и умрёте завтра от бомбы, а не сегодня от столового ножа.
Подскочил официант.
– Наш друг немного перебрал, – сказал я. – Чай и кофе принесите в нашу каюту. Будем отпаивать…
Я кивнул на Юрия, у которого заплетались ноги, и официант понимающе осклабился.
По дороге в каюту Мария подробно расспрашивала о яде: классификация, биологические последствия, состав, происхождение. Но смысл этого блиц-допроса я понял только, когда у дверей каюты мы встретились с высоким белобрысым парнем, сухощавого сложения.
Парень молча протянул кисет из тёмно-коричневой кожи, и, как мне показалось, с излишней робостью попросил взамен шефа.
Мария по-прежнему придерживала рукоять ножа, поэтому кожаный мешочек взял я. Но вместо обмена Мария задала парню примерно те же вопросы, с которыми приставала к умирающему Юрию.
Наверное, что-то в ответах Гервига ей не понравилось, потому что через минуту она повела несчастного Юрия к нам в каюту.
Гервиг заволновался, но я был твёрд:
– Твой шеф сказал, что мы умрём ночью. Если это произойдёт, он умрёт вместе с нами. Если же ты действительно дал противоядие, получишь своего командира утром.
– Но ему нужна первая помощь! – взмолился Гервиг.
– Он в надёжных руках, – с издёвкой в голосе заверила Мария. – Тебе совершенно не о чём волноваться.

8. Убойная ночь

Радуясь отсутствию бленкера, я сдвинул кресла, и Мария с Юрием синхронно на них уселись. Оба казались бледными: Мария от злости, Юрий от боли, но держались стойко – без угроз и ругательств.
Развернув кисет, я обнаружил в нём два шприца и посмотрел на Марию.
– Сперва себе, дорогой, – сказала она. – Клянусь, если с тобой что-то случится, этот господин тут же умрёт.
Я посмотрел на Юрия. Тот выглядел усталым, но не испуганным. Капли пота мелким бисером искрились на лбу и щеках. «Если почувствую себя плохо, немедленно переместимся в камень, – пообещал я Демону. – Прямо на глазах у этих замечательных людей».
Потом мне пришло в голову, что возвращаться в каюту будет необязательно: камень очистит кровь от яда, а бленкер уже там, в камне, ждёт моих решений. На необъятных просторах Родины хватает укромных мест, где я смогу потратить бездну времени на изучение бленкера и камня. Не торопясь и вдумчиво. Теперь я почти мечтал, чтобы меня отравили. Мария никогда не откажется от задачи, которую я не собираюсь выполнять. Значит, чем дальше в лес, тем дорожки врозь. Тогда, что я здесь делаю?
Я всадил иглу себе в ногу и продавил до упора поршень.
Мария напряглась, а Юрий остался безучастен.
«Похоже, не врёт, – обрадовался Демон. – Я как-то привык к тебе…»
Я поставил перед ними журнальный столик. Как раз вовремя: в дверь постучали.
Поправил полу пиджака, чтобы лучше спрятать руку Марии с ножом, и впустил стюарда, который оставил на столике поднос с напитками и удалился, благодаря за щедрые чаевые.
– Чай? Кофе? – жизнерадостно обратился я к заложнику.
Но Юрий не успел ответить.
– Всё в унитаз, дорогой, – сказала Мария. – Впрочем, чашку чая можешь оставить. Для меня.
– Но, может, гость хочет?
Она вздохнула и посмотрела на Юрия с ненавистью:
– Захочет, конечно. В туалет и не раз. Только ширинку ему расстегивать придётся тебе. А потом ещё и подержишь его «хозяйство».
Только сейчас я понял, насколько непростой предполагается ночь, и не стал спорить. Оставил чашку с чаем, а остальную посуду вымыл и выставил за дверь.
После этого снял с галстука Юрия заколку и поднёс её к глазам. Действительно, похоже на объектив с микрофоном. Вставил заколку в щель между дверью и косяком, и придавил до хруста, до полного осыпания «начинки» на пол.
– Варвары, – прошептал Юрий.
– Боец! – одобрила Мария.
Я вынул из кисета второй шприц и вопросительно посмотрел на Мару. Она кивнула:
– Да, пора. Сделай и мне инъекцию, пожалуйста.
Я сделал ей укол, и она немного расслабилась.
– Может, устроимся удобнее? – предложил я. – Юрия можно угостить снотворным, извлечь нож и обработать рану. Самим спать по очереди. Если почувствуем отравление, отдадим долги, – я кивнул на заложника, – и примем неизбежное. В конце концов, он прав: завтра прилетит самолёт, и не проснуться лучше, чем гореть.
– Одного не пойму, – тихо сказал Юрий. – Вы же наверняка испытали действие бленкера на себе. И если вас отправили в это путешествие, значит, умирать вам не скоро. Почему нервничаете?
– Я тоже не понимаю, – с пол-оборота «завелась» Мария. – Если всё знаете о бленкере, и допускаете, что умирать нам не сегодня, зачем крайние меры?
– Не крайние! – запротестовал шёпотом Юрий. – Вы не в ту сторону думаете. Я знал, что вы не умрёте. И отравил вас в полной уверенности, что вы примете разумное решение и всё расскажете. Антидот исключительно эффективен.
Я посмотрел на Марию и выразительно приподнял брови. В этом была логика. Но Мария полагала иначе:
– Или всё наоборот: вы бы узнали, что хотели, и не дали нам противоядия. В порядке апробации прибора.
Я подумал и кивнул. Тоже похоже на правду.
– Ступай в аптеку, дорогой, – приняла решение Мария. – Твоя идея со снотворным мне нравится. И захвати всё для рассечений: хирургическую нить, иголку, тампон, бинт… Когда он уснёт, обработаем рану. Чтоб никто не сомневался в нашем пролетарском гостеприимстве.
Я вышел в коридор, убедился, что он пуст, и тут же перешёл в камень. Не хотелось терять ни минуты.
В келье присел на лежанку и крепко задумался. Мария крайне неудачно перехватила инициативу. Если бы не трюк с заложником, я бы дал ей снотворное и перенёс в камень. Её пробуждение означало бы, что камень очистил кровь от пагубы. Тогда я немедленно вернулся бы в каюту, а зыбкие воспоминания о светящейся каменной пещере Мария отнесла бы к флёру сна.
Утром она бы решила, что Юрий блефовал, и мы бы вместе посмеялись над его угрозами. А чтобы исключить мнение самого Юрия, я бы выбросил его за борт вместе с Гервигом… Собственно, что мешает это сделать сейчас?
Я уже собирался отправиться к бошам, но остановился. Выбросить Гервига за борт – «нивапрос»: вся ночь впереди. Пока я тут, в камне, Вселенная замерла в почтительном ожидании моих решений. Никто взашей не гонит. Почему бы хорошенько не подумать?
Я вытянулся в полный рост на лежанке и удивился теплу и спокойствию. Золотистое сияние камня умиротворяло и баюкало. Влага, каплями заползавшая за воротник, ничуть не напрягала. Было поразительно уютно.
Но мысли о покое почему-то тревожили. Что-то с этим покоем было не так. Что-то в нём было неправильным. Я прикрыл глаза и «полистал» в сознании эпизоды и сцены последних двенадцати часов. Открытие кельи в камне, стоп-время и ноль-путь… А ещё поразительная пулеустойчивость моего организма и трансмутация элементов…
Я открыл глаза.
Я едва не проворонил самое важное свойство камня! Пули в живот я получил в подвале библиотеки. И переносился туда дважды: сам и когда отправил на исключение бойцов из сто тринадцатой. Но подвал – в Лейбаграде, на земле! А сейчас я – в море, на борту судна. «Аркадия» движется, подвал – нет. Камень не только обнуляет время и путь, он убивает инерцию?
С каким бы вектором импульса я не вошёл в камень, из него я выйду со скоростью и направлением, совпадающими с движением площадки выхода. И то, как я очутился на борту подводной лодки, – прямое подтверждение этой догадке. Но симметрично ли это правило? Если здесь, в келье, я прыгну или побегу, сохранится ли вектор скорости в точке выхода?
Я вспомнил укромное местечко гарнизона учебки в Е-бурге и «вышел» в него. Если и утро, то раннее: на востоке угадывалось слабое свечение, но от огней города или от приближения зари, – не разобрать.
Плевать! Мне просто нужно сухое ровное место для экспериментов. И чтобы без свидетелей. А кому придёт в голову патрулировать спортплощадку батальона ночью? Сюда и днём молодых бойцов даже увольнительной не заманишь.
Вернулся в камень, разогнался и «вынырнул» на беговой дорожке. Да! Скорость сохранилась!
Включил «мерцающий» режим: шаг в келье, второй на дорожке. За четыре шага одолел стометровку стадиона. Я же вижу, куда хочу поставить ногу при следующем шаге, и камень послушно переносит меня на это место. Это значит, что я могу… всё? Обежать, к примеру, вокруг света.
А по воде?
Я перенёсся на поросший осокой речной пляж, где мы неделю стояли перед отправкой на фронт. И снова порадовался результату. Механика чуть усложнилась, теперь я делал оба шага в келье: толчок в камне, полёт до следующего шага над водой, перехожу в камень, толчок, и снова над водой. Ну, и выход в мир не в полутора метрах от места отталкивания, разумеется. Зачем же ноги топтать?
Какое-то время я бегал от берега к берегу, а потом побежал по стрежню реки. Мгновение, проведенное в камне, восстанавливало силы и дыхание. Складывалось впечатление, что я мог бежать вечно.
А если по вертикали? Какая разница, что под ботинком, если нога всё равно опускается на камень? Точно так же, как я бегу по воде, я могу бежать и по воздуху! Я стал подниматься в небо. Удивительные ощущения: сознание корчилось от страха высоты: под ногами – пропасть! но я упрямо поднимался всё выше и выше – ещё немного, ещё чуточку…
Когда стало невыносимо холодно и стало нечем дышать, показалось солнце. Я запаниковал, сбился с ноги, и «мерцающий» режим перешёл в беспорядочное падение.
Повезло, что высота была приличной: я успел подавить панику, сосредоточился и вновь оказался в спасительном камне. Вспомнил, что меня ждёт Мария со снотворным, и тут же переместился в корабельный лазарет. Снотворное можно было взять в госпитале под Тихвином. Я знал там содержимое каждой полки аптечных шкафов, но побоялся внимательности Марии: если увидит армейскую маркировку на флаконе, от законного вопроса – «откуда?» мне не отвертеться.
Поэтому пакетики хлоралгидрата взял из ШАУ на «Аркадии», а не в родном госпитале. Всего два пакетика! Если и заметят пропажу, то не в этом рейсе.
Но без вопросов не обошлось.
– Ты мокрый?! – удивилась Мария, едва я вошёл.
– Провизор заартачился. Не хотел без рецепта давать.
– И ты?..
Я выразительно посмотрел на Юрия и с укором на Марию. Только усталостью я мог объяснить, почему мой напарник спрашивал при заложнике.
– Прости, – сказала Мария. – Я – тупая.
– Просто устала, милая. Сейчас отдохнёшь.
Я налил полстакана воды из-под крана, высыпал в него кристаллическую пудру из пакетика, тщательно перемешал и протянул Юрию.
– Думаю, для всех будет лучше, если вы просто выпьете, – сказал я.
Он не упрямился: слабо приподнял здоровую руку, но я не стал полагаться на его силы – приложил к губам краешек стакана, и осторожно вылил всё до последней капли ему в глотку.
– Чай? – спросила Мария. – Надеюсь, ты в него ничего не подмешал?
– Ты раскусила меня, милая. Возляжем?
Я демонстративно взял чашку большим и указательным пальцами и сделал два приличных глотка. Запах снотворного перебивался мятой, а горечь легко было спутать с привкусом лимона.
– Оставь мне! – засмеялась Мария.
Я передал ей чашку и разложил на столике набор для обработки проникающих ранений.
Юрий с беспокойством следил за моими действиями, а я краем глаза наблюдал, как Мария пьёт снотворное.
– Вы уверены, что всё сделаете правильно? – шёпотом спросил Юрий.
– Абсолютно не уверен, – злорадно ответил я. – На курсах фельдшеров был отпетым двоечником. Два раза отчисляли, но за взятку восстанавливали. Оставь обнимашки с этим господином, Мара. Иди в ванную, я за ним присмотрю.
– Придержать нож…
– Ничего с ним не сделается. Ступай, приведи себя в порядок.
Она неохотно отодвинулась от Юрия, а тот опустил голову на грудь и замер.
– Неужто так быстро действует? – забеспокоилась Мария, разглядывая маркировку на пакетике. – Мне казалось, должно пройти четверть часа.
Она разминала затёкшую правую руку.
– Растереть? – предложил я.
– Сама справлюсь, – неожиданно зло сказала она и направилась в ванную.
Едва за ней закрылась дверь, я выпрямился, перенёсся в камень и постоял в нём неподвижно несколько минут.
Сколько нужно, чтобы наверняка вывести наркоту из крови я понятия не имел, но посчитал, что если почувствую симптомы действия хлоралгидрата, успею снова сбежать в камень. К тому же вероятные наблюдатели к этому моменту будут спать беспробудным сном. Так что чистить кровь можно будет без опаски.
Вернувшись в каюту, расстелил кровать. А когда Мария вышла из ванной, предложил ей прилечь.
– Покараулю до четырёх. Потом меня сменишь.
– Я хотела зашить ему рану.
– Ложись, отдыхай.
Она внимательно на меня посмотрела и сказала:
– Если бы не видела, как ты пил из моей чашки, была бы уверена, что меня ты тоже подпоил.
Я, как учили, изобразил искренность:
– Головокружение, нарушение координации, диарея, рвота… если утром почувствуешь что-то из этого букета, пристрелишь меня, как врага народа. Идёт?
– Рука не дрогнет, – сказала Мария, отчаянно зевая.
Она забралась под одеяло, а я ещё пять минут бессмысленно перебирал медицинские бебихи на журнальном столике, время от времени приподнимая полу пиджака Юрия, присматриваясь к рукояти ножа.
Пистолета Марии я не боялся, поскольку в три пятьдесят пять собирался переместить её в камень. И на предмет очищения крови от наркотика, и как страховку: а вдруг что-то не так с противоядием? Поэтому в том, что она проснётся в прекрасном расположении духа, свежей и отдохнувшей, не сомневался. Но для Юрия я приготовил другой рецепт.
Мне пришла в голову потрясающая идея эксперимента: что будет, если насобирать в камне воды и смочить ею рану? Вполне возможно, что его ранение удастся вылечить и без погружения в камень. Тем более что у Юрия последействие снотворного должно быть хорошо заметно. Отсутствие «похмелья» насторожит и самого Юрия, и Марию, которая и без этого замечает много странного в моих словах и поступках.
Прислушался к дыханию пациентов: спят?
На всякий случай провёл пальцами по их ресницам – никакой реакции. Можно приниматься за работу.
Первым делом, отбросил полу пиджака Юрия и закрепил её на плече зажимом для галстука. Теперь у меня был свободный доступ к рукояти ножа. Рубашка была безнадёжно испорчена кровью, поэтому я ножницами вырезал в ней и в майке окружность, и собрал ткань на рукояти ножа «зонтиком» так, чтобы оголилось тело. До овального участка спёкшейся крови, разумеется.
Наступил момент истины.
Я перенёсся в камень, приложил ладонь к лежбищу и под стекающие капли поставил чашку. Вернувшись в каюту, подошёл к раненому и тоненькой струйкой принялся поливать место спайки ткани с телом.
Поначалу ничего не происходило, но чашка опустела лишь на четверть, когда я заметил призрачную струйку пара, поднимающуюся от раны. Не прекращая «орошения», осторожно потянул на себя нож. Ткань свободно отошла от кожи, крови не было, а нож легко выходил из тела.
Вытащив нож, отложил его на журнальный столик и присмотрелся к ране. По розовой коже бегали пузырьки. Они лопались, вспыхивая сиреневыми струйками то ли дыма, то ли пара. Принюхался: пахло свежим мясом без запаха крови.
Тогда я взял полотенце, смочил его остатками «каменной воды» и приложил тампоном к ране. В нагрудном кармане пиджака коротко тренькнула мобила. Сообщение? Я смотрел в одутловатое лицо пациента и раздумывал, как поступить, если шрама вообще не останется…
Прошло пять минут, лицо больного порозовело, дыхание стало глубже. Отнял полотенце от места ранения и замер: вновь «заволновался» мобильник Юрия. Совпадение?
Присмотрелся к ране и убедился в справедливости своих опасений: ничего, кроме кожи. С таким врачеванием триста лет назад меня бы сожгли на костре, а завтра пристрелят, как неясную угрозу человечеству.
Пришлось снова наведаться в судовой лазарет, на этот раз за скальпелем, раствором лидокаина и перекисью водорода. Тщательно смазав раствором кожу, я сделал аккуратный надрез в том месте, где «сидел» нож, и прижал марлей с перекисью. Едва кровь остановилась, зашил рану в четыре стежка. Порадовался, что не потерял навыков фельдшера: четыре аккуратных узелка радовали глаз в положенных шести миллиметрах от разреза. Смочил зелёнкой тампон марли и хорошенько промазал шов. Ещё раз осмотрел работу и наложил хирургический пластырь.
Перевёл взгляд на влажное полотенце и решил, что самое время заняться «совпадениями».
Поднёс полотенце к пиджаку Юрия и не удивился сигналу телефона. Отнял полотенце: снова сигнал.
Вытащил мобилу из кармана: ух, ты! Тоненькая пластина не больше ладони. Экран в полный «рост», и никаких кнопок. Мой планшет в миниатюре.
Поднёс к нему полотенце: знакомый сигнал и надпись: «Keine Verbindung». Отнял: «Stabile Verbindung». Моих познаний в немецком не хватало, чтобы понять значение слова «Verbindung», но «стабил» от «кайне» всегда уверенно отличал.
«Каменная вода» экранирует ЭМИ? Жидкий вариант клетки Фарадея? Почему нет? Обычная вода тоже экранирует. После марш-броска в небо это не чудо…
Вернул мобилу в карман Юрию и придумал ещё один опыт. Но для его проведения был нужен свинец. Пришлось искать оружие… Нашёл! Пистолет Мария «прятала» в одном из отделений дорожной сумки. Табельный Макаров, девять миллиметров. Такой через два года мне должны были вручить вместе с дипломом, значком и «корочками». И на всех четырёх предметах одинаковый номер, между прочим!
Я вынул из магазина патрон и присмотрелся к наконечнику: обычная пуля, полусфера, выкрашенная под цвет гильзы. Скальпелем провёл царапину: серебристо-белую с синеватым отливом. Под свинцовой оболочкой прятался стальной «грибок», но меня интересовала именно оболочка.
Положил на ладонь влажное полотенце, на него пулю, и сжал в кулак. Досчитал до ста и открыл: серебристая царапина исчезла. Вновь поковырял пулю скальпелем – теперь царапины отсвечивали жёлтым. Свинец превратился в золото. Но это же не химия?!
Я осознавал, что делаю невозможные вещи. Но объяснить превращение свинца в золото химической реакцией не позволяло школьное образование.
Вытащил ещё один патрон. Вновь провёл по нему царапину. Но на этот раз патрон сунул в целлофановый пакетик, в котором принёс из аптеки хлоралгидрат, и вновь обжал влажным полотенцем.
Получилось! Эта пуля тоже стала золотой!
«И насколько тесным должен быть контакт?» – подумал я, поцарапал третью пулю, бросил её в чашку и замотал в полотенце. Нет. На этот раз ничего не произошло. Пуля осталась свинцовой.
Можно было продолжить и найти границу контакта, за которой вступают в действие неведомые силы, превращающие свинец в золото, но у меня было слишком много дел. Поэтому пули вернул в магазин, – не думаю, что Мария будет присматриваться, – а полотенце выбросил в иллюминатор.
С уборкой справился с той же лихой непринуждённостью: за борт пошло всё, что хоть как-то относилось к «операции». Нож, скальпель, ножницы, игла… даже кожаный кисет со шприцами. Только чашку старательно вымыл и оставил на журнальном столике.
Удовлетворённый работой посмотрел на спящих и решил, что нет худа без добра: у меня появился надёжный способ оставаться восемь часов в одиночестве каждые сутки. Перед отбоем буду подмешивать в чай Марии снотворное, а по утрам переносить её на несколько минут в камень для ликвидации наркопохмелья.
Каждый день у меня будет треть суток, чтобы изучить возможности камня. Что-то подсказывало, что я только в самом начале исследований.
Посмотрел на часы: половина первого. Через три с половиной часа Мария должна проснуться. А у меня дел, как у барбоски блох.
Нельзя терять ни минуты…
Я рассмеялся: год жизни в камне короче одного движения секундной стрелки в каюте! Но потом нахмурился: следовало придумать способ отслеживать время в реальном мире. Потёр запястье, где когда-то были часы. Нет, мне нужно что-то более эффективное.
«Нужен секундомер, – решил я. – Включение при выходе из камня, выключение – при входе в него. Так я не потеряюсь во времени».
Я улыбнулся: идей и планов экспериментов было столько, что заблудиться во времени казалось проще, чем попасть в плен при отступлении. И поможет мне в этом вопросе корабельная лавка.
Старый знакомый – продавец, показался обеспокоенным. Но я отнёс его состояние к моему позднему визиту. Всё-таки за полночь.
– Мне нужны часы, которые всегда будут показывать точное время.
Парень покачал головой:
– У вас непростые запросы. Если принесёте свой планшет, установлю вам сервис точного времени. Ваш гаджет будет сверять таймер с NTP-сервером, который синхронизирован по времени со спутниками GPS.
«Опять он на своей тарабарщине», – недовольно сказал Демон, а я возразил:
– А что-то новое продать можете?
– Айфон, – он так вздохнул, что послышалось: «у богатых свои причуды». – Те же функции, что и у вас на планшете, плюс таймер.
– Как часто айфон будет сверяться со спутником?
– С частотой, указанной в настройках.
– Раз в минуту?
– Запросто!
– Всегда-всегда?
– Нет. Только если над горизонтом висит спутник. Но мест, над которыми не летают спутники, уже не осталось.
Продавец ошибался. Но я не стал его разубеждать.

9. Рекрутёр

Мне не нравится убивать. Приходилось, не без этого. На то и война. Но там радовался не убийству, а что уцелел. В мирное время всё иначе. Дурацкие мысли о поколениях, которым не позволил родиться простым нажатием на спусковой крючок пистолета, порой не давали уснуть. Наверное, это называется совестью?
Поэтому вид спящего красноармейца, мирно посапывающего на моей койке, принёс изрядное облегчение. Это было последнее из запланированных на ночь дел. Где я только не побывал… пришлось побегать. Сил и фантазий хватило бы на продолжение круиза, но через час мне следовало опустить в камень Марию, иначе нарвусь на десять лет расстрела без права переписки и возможности обжаловать приговор. Так что закончу здесь, в Лейбаграде, и «домой» – на «Аркадию».
Проблема в Никанорове. Вернее, в его отсутствии. И нужна мне не сама комната, а шпионский девайс, который по-прежнему настроен на «запах» Студента. Прошло всего пять суток. У меня неплохие шансы его отыскать. Во всяком случае, послезавтра альдегид окончательно выдохнется, и затраты на поиск Никанорова невероятно возрастут.
А пока я стоял над спящим красноармейцем и радовался, что сумка с оборудованием на месте, и чтобы её взять, никого не нужно исключать из жизни. Любой бы на месте вохровца спал. Основная группа захвата, – два-три человека, – за стенкой, рядом. Наблюдатель в вестибюле. Как только объект появится в поле зрения, сигнал наверх, на третий этаж. Фиксация при подходе к двери. Ну, а если преступник откроет дверь раньше, чем к нему подоспеет опергруппа, его встретит вот этот парень, который развалился у меня на кровати.
Я положил ладонь на сумку и перенёсся к центральному входу в библиотеку. Перевёл дух: стрелка на левом стекле очков показывала направление. Дрожала и дёргалась, но пеленг держала. Я решил не тратить время на прогулки, и «прыгал» поквартально: от перекрёстка к перекрёстку. Пустые улицы, разведенные мосты, глупая ночь. Если кто-то и заметил мою тень, наверняка, подумал, что померещилось.
Через десять минут задача упростилась: я оказался в предместьях города. Передо мной была только одна дорога, и я знал, куда она ведёт. Невзрачное двухэтажное строение в глубине ухоженного парка за высокой бетонной стеной. Наблюдательные вышки по периметру, колючая проволока перед забором и патрули-обходчики за ним. Областной карантин комитета общественного здоровья.
Глянул на таймер. Продавец не обманул – гаджет работал исправно. До пробуждения Марии сорок минут. Может, перенести операцию на следующую ночь? Мои колебания нетрудно понять: ввязавшись в эвакуацию Никанорова, я оставлю недвусмысленный сигнал о том, что западная резидентура настойчиво ищет изобретателя бленкера. И если что-то пойдёт не так, и придётся отступить, Студента могут так перепрятать, что потом сами не найдут. С другой стороны, изъятие сумки из казармы – тоже сигнал, считай, уже наследил…
Собачий вой по ту сторону стены положил конец сомнениям: я «шагнул» на крышу здания, продавил наст ноздреватого после дождя снега, и сразу сместился на чердак. Прислушался: собака затихла. Стрелка пропала, – понятное дело, что Студента заносили не через крышу.
Сместился на второй этаж: та же история – тишина и отсутствие стрелки. Плохо. Надеялся не показываться в вестибюле. На первом этаже стрелка предсказуемо появилась: деловито крутилась, но не моргала. Хороший знак. Значит, Никанорова сунули в подвал. А программа показывать верх-низ не умеет…
– Стоять! – прогремел властный голос.
«Уверенная команда громким голосом – бежать!»
Я спустился на уровень вниз. Узкий коридор с обитыми жестью дверьми. Стрелка уверенно дёрнулась вправо, но дверей было по девять с каждой стороны, и мне показалось остроумным скрыть основную цель налёта на карантин.
«Шагнул» в ближайшую камеру, сфотографировал лицо пациента и перенёс его в пустующую палату дивизионного госпиталя под Тихвином. Клиника третий год стояла на консервации. Я знал тут каждый закоулок и не сомневался, что «беглецы» смогут прожить здесь несколько дней, не привлекая внимания.
Через три минуты из коридора карантина послышался сигнал тревоги. За это время я успел вынести пять человек.
Когда я перенёс девятого пациента, обратил внимание, что первый пришёл в себя и уже сидит на кровати. Жаль. В мои планы не входила демонстрация чудес. Был уверен, что клиенты спецпсихушки содержатся под седативами. Тогда до их протрезвления у меня были бы почти сутки, чтобы как следует обдумать дальнейшую судьбу «вялотекущих шизофреников». О том, что перенос через камень мгновенно излечит людей от всего, в том числе и от «зепамов», почему-то не подумал.
Пришлось остальных укладывать в другой палате.
Никаноров «шёл» пятнадцатым. Перед тем, как его вынести, потратил десять минут «каменного времени» на изучение папки с документами, которая лежала на верхней полке шкафчика у ног изобретателя. Ничего интересного: анализы, осмотры, графики температуры и введения инъекций. Одна из бумажек привлекла внимание: направление в карантин. Подписано «Васнецов П.П.». Озадачило отсутствие должности или звания. Скромно и сдержанно: «Васнецов П.П.» и подпись ядовито жёлтым фломастером. Это чтобы сканировать было сложнее? Само направление оформлено на фирменном бланке ГПУ ДСП. Так что сразу понятно, что и пациент, и начальник – не последние птицы в местных охотничьих угодьях.
Папку положил на место, а вот очки студента взял с собой. Может, оценит заботу… После Никанорова перенёс ещё троих. Две камеры оказались пустыми.
Когда с транспортировкой было покончено, перенёсся в коридор госпиталя и отмычкой открыл двери в палаты. Пятёрка по геометрии блиц-обысков. Кажется, уже хвастался. В «первой» палате один человек стоял на ногах. Пятеро сидели на кроватях. Все неприлично на меня пялились.
– Вы слышите меня? – обратился я ко всем сразу.
– И даже видим, – сказал тот, что стоял.
– Будешь за главного, – улыбнулся я. – Дамы и господа, ваша задача на ближайший день: не шуметь, к окнам не подходить. В шкафу, – я небрежно махнул рукой в сторону шкафа, – шахматы, шашки, домино. Ваше спасение продиктовано необходимостью, а не сочувствием. Посему если мои требования кому-то покажутся обременительными, верну в карантин по первой просьбе. Туалет работает, слева в конце коридора. Вода тоже есть. В каптёрке дежурного найдёте электрочайник. Возможно, там есть и чай. Байховый, первый сорт, но пить можно. Вернусь до вечера с едой и подробными инструкциями, что делать дальше. Если задержусь, свет не зажигать. Второй раз вытаскивать вашу компанию из дурдома не буду. Вопросы есть?
У них не было вопросов. Пока.
А у меня не было времени. Совершенно.
Я вернулся в каюту и бросил испуганный взгляд на часы компьютера: без минуты четыре. Перевёл дух: минута в минуту! таймер не подвёл!
Обнял Марию, прижал её лицо к груди и перенёсся в камень. Едва она шевельнулась, «вышел» из камня.
– Пора? – сонно спросила она. – Уже четыре?
– Ровно! – заверил я, заглядывая ей в глаза.
– Как там заложник? – поинтересовалась Мария, приподнимаясь на локте: – Ого! Ты обработал рану?
– Будет как новенький. Выспалась?
Она перевела взгляд на меня. Хитрый такой взгляд. С прищуром.
– И выжила. Ты не забыл, что нас вчера отравили?
– И дали противоядие.
– Могли обмануть.
Я отодвинулся от неё и присмотрелся.
– Не понимаю, к чему ты клонишь?
Вместо ответа она выползла из-под одеяла и пошлёпала босыми ногами к туалету.
– Ложись, милый. Спи. Моя вахта.
Она закрыла дверь.
А я задумался: где совершил ошибку?
Меня всю ночь не было в каюте, но она спала! Я ей дал такую же дозу хлоралгидрата, как и Юрию. А тот придёт в себя не раньше десяти-одиннадцати. Она должна была спать, как убитая, и не может знать, что меня всю ночь не было в каюте. А камень гарантирует полное выздоровление от всего на свете. Проверено на невменяемых диссидентах.
За стеной забормотал унитаз. Мария выскользнула из туалета, чтобы тут же скрыться в ванной.
Я поднялся и прошёлся по каюте. Что-то я упускаю. Она точно недовольна. Причём, не считает нужным это скрывать. Значит, моя ошибка очевидна. Она уверена, что я и сам понимаю, что вляпался… но я не понимаю!
Я замер посреди комнаты и уставился на Юрия. Может, позвать Гервига? Пусть уносит своего начальника.
– Не спишь? – подозрительно ласково спросила Мария, выходя из ванной.
Она подошла к Юрию и отогнула полу пиджака.
– А нож где?
– Выбросил в иллюминатор.
– Рану зашил? Или так заклеил?
– Зашил, конечно.
Она вновь забралась под одеяло и замерла, настороженно меня разглядывая.
Оттягивая неизбежные вопросы, я решил уточнить:
– Месячный отпуск после ранения провёл в госпитале. Детдомовец: ни родни, ни приюта. Некуда было ехать на побывку. А поскольку сидеть без дела не приучен, прошёл в Тихвине ускоренные фельдшерские курсы. Твой разрез – не самое трудное, что мне приходилось зашивать.
– Ты будто оправдываешься.
– Не могу понять, что не так, милая, – признался я, присаживаясь на кровать. – Мне кажется, ты недовольна…
– Поражена твоей выносливостью.
– Выносливостью?
– Вчера тебе не дали поесть, бутерброды не в счёт. Зато вина ты выпил больше обычного. А ещё на всех дверях я оставила метки губнушкой. Ты ни разу за ночь не воспользовался туалетом. Из каюты тоже не выходил. Плюс отравление. Плюс противоядие. Плюс бессонная ночь… но ты не голоден и бодр. Нужду справлял через иллюминатор, дорогой? Или по-армейски, в умывальник?
Я был потрясён. Что она скажет, когда увидит под кроватью трёхдневный запас воды и пищи?
– На иллюминатор тоже ставила метки?
В её глазах мелькнуло облегчение.
– Как-то не додумалась.
– Не хотел «светиться» в коридоре. Так что, считай, угадала: я действительно выходил через иллюминатор. Каюта в полуметре под ограждением палубы. Для этого фокуса не нужно быть гимнастом.
– Твой костюм воняет ируксолом.
– Я оказывал первую помощь раненому.
– Ты втирал Юрию мазь от пролежней? А потом всю ночь прижимал его к своей груди? Зачем?
Я промолчал. Она всё-таки припёрла меня к стенке.
– Ты неискренен, Максим, – заявила Мария. – Я тебе не верю. Инцидент с людьми Петра меня тоже обеспокоил. Потрясена, как быстро ты вернулся. Боец из тебя неплохой, спарринг в подвале показал это. Но что ты сделал с трупами? Ты не мог за минуту пронести два трупа по коридору, выбросить их за борт и вернуться!
– Комната прослушивается. Я не могу доложить…
– Нет, не прослушивается, – безжалостно отрезала путь к спасению Мария. – У меня в сумке включён нелинейный локатор. Если бы в каюте работало чужое электронное устройство, локатор голосил бы, как проклятый. Докладывай!
Она вопросительно подняла брови и требовательно задрала подбородок.
– Вот видишь, – осторожно сказал я. – Выходит, ты тоже что-то делаешь, не поставив меня в известность.
– Я – командир группы. И ставить тебя в известность не входит в список моих служебных обязанностей. Но, считай, поставила. Теперь ты скажешь, что происходит?
У неё было такое гневное выражение лица, что я не решился сказать «нет»:
– Да. Ситуация изменилась. Теперь я – командир. И пока не могу раскрыть всех подробностей.
Она так оскорбилась, что захотелось подойти и нежно обнять. Но я вспомнил об ируксоле и сдержался.
– Что? – на мгновение её нежное личико стало отталкивающим от злобы. – Что за фантазии, боец?!
– Васнецов вёл операцию двумя независимыми группами. У меня его личный приказ: как только ты что-то заподозришь, принять командование на себя.
– Васнецов?
– Пал Палыч. Или у тебя столь низкий допуск, что тебе неизвестна эта фамилия?
– Может, ты ещё и должность его назовёшь?
– Его должность и звание засекречены. Ты видела его приказы? От кислотно-жёлтого фломастера до сих пор круги перед глазами.
Она покачала головой:
– Поразительно!
– Давай не будем всё портить, – я говорил в точности её же словами! – Нам повезло вытащить билет в счастливое будущее. Стоит ли оно разбирательств с нашим убогим прошлым?
Она долго смотрела на меня, и всё-таки решилась на ещё одну попытку:
– Ты можешь свои слова как-то доказать?
– Легко! Отправь радиограмму начальству с просьбой подтвердить мои полномочия.
– Это невозможно. И они не ответят.
– Тогда согласимся на ничью: есть вопросы, на которые не отвечаешь ты. И есть вопросы, на которые не отвечаю я. А выяснение, кто из нас главный, оставим на период аккомодации в Лиссабоне.
Она всё ещё сомневалась, а когда попыталась что-то сказать, я не дал ей такой возможности:
– После выполнения задания мы не собираемся возвращаться. Какая разница, кто из нас главнее?
– Ты не забыл, что у нас нет бленкера? Как мы будем выполнять задание?
– Бленкер на «Аркадии», – напомнил я. – И у нас ещё трое суток перехода. Перевернём судно вверх дном, заглянем в каждую каюту. Найдём!
Мария перевела взгляд на спящего Юрия:
– Наши коллеги полагают, что судно в Лиссабон не придёт. Если Контора и вправду переменила мнение, то «Аркадия» днём будет уничтожена. Мы как раз в центре Северного моря. Кстати, при таком варианте, о выполнении какого задания мы говорим? Если Юрий не соврал, то обстрел «Аркадии» – лучшая радиограмма об отмене задания.
– Юрий мог соврать. И сценарий может быть зеркальным: Запад понял, какую беду им несёт бленкер, и решил потопить судно. А наши уничтожили лодку Запада…
– При отсутствии связи с командованием, выполняй последний полученный приказ?
– Вот именно. И Пал Палыч знает, что мы будем делать. Не стоит его разочаровывать.
– Кроме того, мы всё ещё пытаемся получить деньги, – сказала Мария. – Жизнь на Западе отличается от жизни в Мегасоце. На Западе лучше жить с большими деньгами.
– А у нас?
– А у нас с большими деньгами долго не живут. Кстати, о деньгах. После вчерашнего отравления камбуз мне что-то разонравился. Конечно, если нас разбомбят до обеда, то вопрос снимется сам собой. Но если бомбардировка отложится до вечера…
Она увидела, как я показываю пальцем под кровать:
– Что?
Мария подползла к краю кровати и свесила голову:
– Ого! Ты подготовился к осаде?
– Всего лишь обокрал местную продуктовую лавку.
– С тобой не пропадёшь!
– Даже не пытайся, милая…

10. В осаде

Гервиг объявился только к восьми. Осторожно постучал в дверь, а когда я недовольным голосом спросил «кто?», сказал, что пришёл за Юрием Александровичем.
Мария с удовольствием отхлестала Юрия по щекам, а когда тот замычал и отшатнулся, мы поставили его на ноги и выпихнули за дверь в объятия Гервига.
Я ещё раз порадовался отсутствию бленкера. Если бы шкаф стоял посреди каюты, мы бы не смогли так ловко избавиться от заложника.
– Что дальше, командир? – насмешливо спросила Мария. – Как я поняла, будем отсиживаться? Во избежание снайперов и отравления в ресторане?
– А также «случайного» падения за борт. Но инициативу противнику не отдадим. Присядь за компьютер, дорогая...
Я обнял её за плечи и подтолкнул к столу.
– Номера комнат нам известны. Почему не пригласить заинтересованных лиц на беседу?
– Вебинар? Ты читал о веб-конференциях?
– И о многом другом, милая. Ты же помнишь: не ем, не сплю, праздность не праздную... чем-то же нужно заниматься в свободное от любви время?
Она разослала по каютам приглашения и обернулась ко мне, чтобы что-то сказать, но не успела: первыми отозвались амеры из сто тринадцатой.
С экрана смотрел человек в ковбойской шляпе:
– Что-то хотели, девушка? – устало спросил человек.
Мария повернулась к объективу и твёрдо ответила:
– Живой сойти на берег. Вы не против?
Человек в мониторе стянул с головы шляпу и бросил её себе за спину.
– Зовите меня Джонсоном, – сказал он. – И будь я проклят, если не хочу того же.
У него был противный, гнусавый голос. Как при операбельной стадии гайморита.
– Мара, – представилась Мария. – Рада знакомству, Джонсон. У нас одно желание, почему не объединиться?
Удобно устроившись в кресле так, чтобы не «светиться» в объективе, я приготовил несколько листов бумаги и карандаш.
– Хочу устроить вебинар для заинтересованных лиц, – продолжала Мария. – Кроме нас с вами на «Аркадии» действуют ещё две группы охотников на бленкер. Одна из них стучится к нам на конференцию. Пускаю.
Джонсон как-то неопределённо махнул рукой: то ли «плевать», то ли «давайте со всем этим покончим».
Монитор «разломился» пополам: Джонсону досталась левая половина, а на правой восседал растрёпанный Пётр Леонидович.
– Доброе утро, Мария, – тускло поздоровался Пётр. – Ваш приятель где-то рядом?
– Мой муж всегда рядом, Пётр Леонидович.
– Муж? – заволновался Джонсон. – Вас двое?
– А вас сколько? – вызывающе спросила Мария.
– Вы нас представите? – как-то уныло, без огонька попросил Пётр.
Я подумал, что сегодня не только у меня выдалась тяжёлая ночь. Мария представила их друг другу и воскликнула:
– А вот и наш третий участник!
Экран поделился на четыре части: в правом верхнем углу – Мария, под ней Пётр, слева наверху Гервиг, а под ним – Джонсон. Это была прекрасная картинка для передовицы «Огонька»: осунувшиеся от генетической злости акулы империализма и румяное лицо хорошо выспавшейся комсомолки. И подпись: «исключи лишних».
– Как Юрий себя чувствует? – светски справилась хозяйка вебинара.
Если не знать, что вчера за ужином она его зарезала, звучало с участливым беспокойством.
– Спасибо, хорошо, – с вымученной улыбкой сказал Гервиг. – Спит. Так что я пока побуду за него.
– Спит? – неприязненно уточнил Пётр. – Так разбудите!
– Прошу его простить, мистер, – забормотал Гервиг. – Удар ножом, проникающее ранение рядом с артерией.
– О, Господи! – вырвалось у Петра.
– Его всю ночь допрашивали. Большая доза наркотиков. Я пока не понял, чем его накачали...
– Хлоралгидрат, – сказала Мария.
– Вашего мужа нужно посадить в клетку! – прорычал Пётр Леонидович.
– Если вы о ноже, то это моя работа, – безмятежно сообщила Мария. – Макс только наложил швы…
– Ну и семейка! – с чувством сказал Джонсон.
– Теперь вы знаете, с кем имеете дело, – рассудительно сказала Мария. – Не забывайте об этом.
– Минуточку, – насуплено остановил её Пётр. – Почему это вы взяли на себя роль ведущего собрания?
– Потому что это мой вебинар. После вчерашней попытки меня отравить, почему-то нет желания встречаться в реале. Но без обсуждения ситуации вероятность пережить обед равна нулю. Не находите?
Джонсон покачал головой:
– Вижу, вы вчера знатно повеселились.
– Ага, – кивнул Пётр. – Вас очень не хватало.
– Я потерял двух агентов! – пожаловался Джонсон.
– И я двоих, – ответил Пётр.
Гервиг промолчал, но Мария поддержала нытьё:
– А у нас украли бленкер.
– И у меня, – признался Джонсон.
– Похоже, мы подбираемся к первой теме дискуссии, господа, – сказала Мария. – У кого бленкер?
– Теперь, зная о вашей прыти, был бы уверен, что у вас, – сказал Джонсон. – Но вы бы забрали и свои деньги…
– Это мои деньги, – насупился Пётр.
– Почему это «ваши»? – удивилась Мария.
Я тоже удивился.
– Потому что в вашей каюте больше нет бленкера. Я работаю на Игоря Баюшева. Передал вам деньги…
– А мы точно так же передали вам товар, – перебила его Мария. – Условие поставки FOB выполнено: прибор «свободно на борту». Выходит, у нас с вами претензии к Джонсону: он вам должен бленкер, а нам деньги…
– Можете забрать свои деньги, – проворчал Джонсон. – А бленкер по-прежнему «свободен». Уверен, он на судне.
– Деньги принесите к двери сто третьей, – распорядилась Мария.
Она хотела что-то добавить, но вклинился Гервиг:
– «Первая тема»? – сказал он. – Есть и другие?
Я решил, что недооценил помощника Юрия. Гервиг быстро соображал. Такому голову не заморочишь.
– Всего две, – успокоила его Мария. – Хочется обсудить у кого бленкер, и как нам спасти судно.
– А что такое с судном? – забеспокоился Джонсон. – Вроде, не тонем…
– Нас обстреляла подводная лодка монгов, – напомнил Пётр Леонидович. – Не заметили?
– Подумаешь, рубку разворотило, – нахмурился Джонсон. – Управляют с резервного пульта…
– Вы действительно полагаете, что гибель подводной лодки заставит союзников отказаться от своих планов? – презрительно спросил Пётр. – Мы их знаем немного лучше вашего, уважаемый. Уверяю вас, гибель сорока человек их только раззадорит. Даже если погибнет тысяча или миллион... это никак не скажется на решимости Мегасоца и Монгольской Империи угробить всё человечество.
– Эй! Я всё ещё здесь, – напомнила Мария.
– Знаю, – с яростью сказал Пётр Леонидович. – Меня больше волнует, что здесь нет моих людей. Где они?
Я черканул ещё одну строку, и мимо объектива показал записку Марии.
– Чувствую обострение, и терпеть его не буду. Сделаем перерыв. Темы моего вебинара озвучены, – Мария сделала заметное ударение на слове «моего». – Для продвижения своих вопросов, организуйте свою конференцию. А здесь собираемся через полчаса, в девять. До связи.
Она отключилась и победно на меня глянула:
– Что скажешь?
– Что ты всё записала. Мне нужна копия на флешке.
– И всё? – она надула губы.
– Что ты самый сексуальный командир всех времён и народов. Мне очень повезло.
– Другое дело, – повеселела Мария. – Цени!
Я правильно истолковал смысл приказа, но, увы! – разделся перед тем, как опустить заслонку иллюминатора.
– Погоди-ка… – сказала она, и присмотрелась к моим рукам.
Я вспомнил об исчезнувших шрамах и приготовился к худшему. Она осмотрела меня всего: сверху донизу. И приказала повернуться. Стиснув зубы, я подчинился. Осмотр напомнил медкомиссию военкомата: там было немало женщин. Но там я не боялся поворачиваться к ним спиной. Напротив, отворачивался охотно и с облегчением. Сейчас ожидал удара в спину…
– Что-то не так, Максим.
Я повернулся и ждал продолжения. Но вместо пояснений, она усадила меня в кресло, вынула из сумки машинку для стрижки волос, и без спросу принялась обривать мне голову.
Через минуту я не выдержал:
– Решила изменить фасон? Ты же стригла меня пять дней назад!
Она не ответила. Молча продолжала работу, часто небрежно стряхивая ладонью волосы с моей головы.
Наконец, остановилась и поднесла зеркало:
– Ты можешь это объяснить?
Я посмотрел в зеркало и сразу смекнул, что попался. Она оставила на самой макушке хохолок, а сквозь кожу черепа явственно проступали бледные линии и знаки.
Естественно и непринуждённо я изобразил крайнюю степень растерянности. Мария без слов поняла, что пояснений у меня нет.
– Ты поразительно «накачан» и «подсушен», – сказала она. – Не отталкивающая мощь культуристов, а что-то античное... А ещё мне кажется, что ты вырос. Юрий не врал: ты крепко изменился, дорогой. Ты не «пышешь», – ты пылаешь здоровьем. И ни одного шрама. Пока не отрастут волосы, тебе придётся ходить в кепке. Этот орнамент покажется подозрительным даже в Африке.
Со вздохом она спрятала машинку в сумку и потрепала мой хохолок.
– А знаешь, «оселедець» тебе идёт. Прибавим к легенде твоё пристрастие к украинской культуре… – она замолчала, присматриваясь к чему-то у меня на голове. – Корни волос… Макс, у тебя растут фиолетовые волосы!
– Бленкер? – бросил я пробный камень. – Последний мой «подход» можно назвать ударным.
– Бленкер… – она покачала головой в такт своим мыслям. – Ну, пусть будет бленкер… Что-то я проголодалась. Ты не против завтрака, милый?
«Секс отменяется, – злорадно прошептал Демон. – В следующий раз сперва гаси свет, а потом раздевайся, Аполлон хреновый…»
Я ничего не ответил. Ни ей, ни ему. Мне было всё равно. Пока она собирала бутерброды, сполоснулся в душе и оделся… Что-то ушло. Наверное, безвозвратно. Мы сдержанно обсудили варианты развития вебинара, но в этом спокойствии легко угадывалась тихая паника Марии и моя печаль по возвращению в одиночество.
Рисунки на голове меня совершенно не беспокоили. Другое дело стрижка. Зачем она оставила на макушке этот дурацкий хохол? Или под ним рисунков не было?
***
К вебинару подключились все, даже Юрий. Он был таким же растрёпанным и осунувшимся, как и Пётр с Джонсоном.
– Завтра на перевязку, – строго сказала Мария. – А швы снимите уже на берегу.
– Спасибо, – вежливо сказал Юрий. И вдруг добавил: – Правда, спасибо. У вас твёрдая рука. А если зашивал ваш муж, то ему особая благодарность. У нас, на Западе, его ждёт потрясающая карьера хирурга.
Мария покосилась на меня, но я не реагировал.
– С чего начнём, господа? – спросила Мара. – Всего две темы: где бленкер и как спасти «Аркадию». Начнём с вас, Юрий. Что думаете?
– На оба вопроса: не знаю.
– Джонсон?
– Аналогично.
– Пётр?
С минуту он молчал, потом признался:
– Сейчас меня мало заботит прибор Крецановского. Судьба «Аркадии» – тоже. Один из молодых людей, которые вели вашего мужа ко мне в каюту – царевич Романов. Его исчезновение – куда больший скандал, чем пропажа какого-то прибора и атомная бомбардировка судна. Ради всего святого, скажите: он жив? Для его освобождения я сделаю всё, что скажете... – он захлёбывался надеждой.
Я написал «да» и показал Марии.
– ... даже больше! Просто поставьте задачу. Я всё сделаю, только верните. Хотя бы тело. В семье с этим строго.
– Нам нужно слушать мостик, – безучастно сказала Мария. – Организуйте прослушивание мостика, и получите своего принца. В Лиссабоне, разумеется.
Пётр Леонидович откинулся на спинку кресла и закрыл лицо ладонями. Когда мы снова увидели его глаза, они подозрительно блестели.
– Я выведу прослушку штурманской рубки и резервного пункта связи вам на компьютер. Но прошу поверить: если по приходу в порт я не увижу царевича, то вас будет искать вся его семья. Меня к этому моменту не будет в живых, но вы мне позавидуете. Это будет личная вендетта царской семьи.
Я написал ещё одну записку.
– Нужны не просто переговоры на мостике. Интересует весь обмен сообщениями «Аркадии» с внешним миром, – ровным голосом сказала Мария. – Весь!
Воцарилось молчание.
Я вновь порадовался сообразительности наших оппонентов: «весь» – это очень много. И, в отличие от нас с Марией, они приучены исполнять взятые на себя обязательства.
– Я не позволю Питеру «слушать» мою каюту, – сказал Джонсон. – Рекомендации моего мозгового центра останутся для вас секретом.
Его слова прозвучали готовым решением одной из моих проблем.
«Мозговой центр!» Мог бы и сам додуматься. Теперь я знал, что предложить диссидентам из карантина.
– Нас интересует только то, что имеет отношение к судьбе парохода, – упростила задачу Мария.
– Ах, вот оно что! – заулыбался Юрий. – Господа, я понял, о чём толкует эта симпатичная барышня!
– У них нет связи, – пробурчал Пётр. – ГПУ пускает агентов в расход, не сообщая, как это будет сделано.
– Не может быть! – воскликнул Джонсон.
– Неприятно, зато развязывает руки, – сказала Мария. – Действуем по обстановке и как вздумается.
– И как же вам «думается»? – поинтересовался Юрий. – Что вы сделаете, когда узнаете о бомбардировщике с атомной бомбой на борту?
– Мы взорвём его, – заверила Мария. – В Мегасоце действует мощное подполье. У нас есть возможность сообщить о бомбе на Родину.
– Какая-такая «возможность»? – удивился Джонсон. – Рунет отрезан, радиорубка «Аркадии» уничтожена…
– У нас свой резидент у шаромыжников. По мобиле свяжемся с Парижем, а он транзитом отправит сообщение подполью. Они справятся.
– Как такое возможно? – недоверчиво насупился Юрий. – Самолёт, скорее всего, уже в воздухе. Как ваше подполье организует диверсию на улетевшем самолёте?
– Или ваше подполье располагает зенитно-ракетным комплексом? – хохотнул Джонсон.
Даже Пётр улыбнулся:
– И системой наведения за тысячу миль от старта.
– За помощь лучше благодарить, а не обсуждать тактико-технические характеристики руки дающего, – сказала Мария. – Если по второй части вопросы исчерпаны, предлагаю вернуться к теме бленкера: если не мы, то кто? Получается, что на корабле действует ещё одна группа, пятая. Неужто нет идей, у кого сейчас бленкер?
– Идеи, может, и есть, Мария, – хитро улыбнулся Юрий. – Вот только какой смысл ими делиться? Спасение судна – задача общая. Но бленкер по-прежнему один. И если Джонсон принесёт вам деньги, то я не понимаю, почему вас интересует прибор. Вы его уже продали.
Он отключился первым. Пётр и Джонсон ещё какое-то время спорили о прослушке, но через минуту экран полностью очистился.
– Твари! – Мария хлопнула ладонью по столу. – А в благодарность за спасённую жизнь вернуть бленкер слабо?
– Мы пока ещё никого не спасли, – напомнил я. – Кроме того, они скажут, что мы спасали не «Аркадию», а себя. Так что этот аргумент заведомо проигран. И мы действительно продали бленкер. Можем успокоиться.
– Ты за кого играешь, Макс? – она неприятно сощурилась. – Во-первых, нет товара, который нельзя продать дважды. А во-вторых, у нас задача не продать прибор, а уничтожить Запад.
– Какой смысл уничтожать Запад, если мы собираемся в нём жить? Вдобавок, с большими деньгами?
– Будем жить со скелетом царевича в шкафу?
– И с дважды проданным бленкером…
Мария подняла руку.
– Довольно. Я поняла. Что дальше, командир?
– Что ещё за подполье? Объяснишь?
Она пренебрежительно отмахнулась:
– Спецглавы приёмов девиации прикрытия. Это четвёртый курс, Макс. Вы ещё не проходили. Прорехи легенды рекомендуется штопать ссылками на подполье.
– То есть, никакого подполья нет, и нам действительно осталось жить пять-шесть часов?
– Нужно эффективно распорядиться этим временем, – озабоченно сказала Мария. – Если самолёт прилетит, выйдем на палубу, и всё закончится быстро и почти безболезненно. При любом другом варианте, бленкер должен вернуться в каюту. Сюда, – она показала пальцем на ковёр у своих ног. – Пока противник паникует, мы спокойно решаем свои проблемы. Как будем действовать?
– Ты спокойно сидишь у компьютера, а я с ещё большим спокойствием ищу бленкер.
– Почему не наоборот?
– Потому что ты лучше справишься с компьютером, знаешь несколько языков, и быстрее отличишь спектакль от реальной информации.
Она задумчиво покрутила прядь волос.
– Я буду заперта в каюте, а ты будешь гулять по пароходу?
Почему-то показалось, что она радуется моему предложению. Следовало насторожиться, но ближайшие задачи казались важнее:
– Примерно как в первую половину рейса, только поменяемся местами…
В дверь постучали.
– Кажется, наши деньги принесли, – сказал я. – Тебя не смущает, что они все уже меченые?
– У тебя здоровая пролетарская паранойя, – сказала Мария. – Ступай, ищи бленкер, а я постерегу наше богатство.

11. Мозговой центр

Диссиденты времени не теряли. Об этом «плакали» стены пропаренной душевой и капали мокрые простыни, развешанные для просушки в коридоре, – наверняка их использовали вместо полотенец. Мои «беглецы» в белых, ломких от крахмала халатах собрались перед громко-говорителем. Передавали десятичасовые новости.
Диктор драматическим баритоном рассказывал о западных наймитах, подло потопивших миролюбивую атомную подводную лодку братского монгольского народа вдали от родных берегов.
– …ни одна из стран Запада не взяла на себя ответственность за морской разбой, но злодейское преступление будет раскрыто, – захлёбывался негодованием диктор. – Политбюро поручило штабу армии и флота создать специальную комиссию, которая вылетит в Северное море на место гибели защитников рубежей Союза. Трусливые убийцы не уйдут от возмездия…
Чем-то я себя выдал.
Ближайший «халат» обернулся и возгласом предупредил остальных о моём присутствии.
– Здравствуйте, добрые люди. Я принёс вам одежду, еду и свободу…
Ну, что-то такое я собирался сказать. Но не успел.
Толпа расступилась, и ко мне на приличной скорости понеслись трое плечистых крепышей. Наверное, они репетировали это нападение. Потому что действовали решительно и слаженно. Хорошая команда! Вот только явно переоценили свои силы.
Я не стал затягивать и отправил всех троих в заснеженные пустоши Гренландии. Позже я вернусь за ними. А пока пусть там погуляют. Может, остынут.
– Это у вас так принято здороваться? – спросил я.
Обижаться не приходило в голову. Сам такой.
Будь я на месте этих людей, действовал бы так же. Трудно благодарить за перевод из одной тюрьмы в другую.
– Сам-то кто? – выдвинулся из толпы худощавый человек с измождённым лицом.
Это был тот, кто первым поднялся с койки. Тот самый парень, которого я назначил старшим.
Я протянул руку, а он, ничего не подозревая, пожал её. И оказался всего в полусотне километров от своих громил.
– Любознательных люблю, любопытных убиваю.
«…новости с полей. По приказу ЦК КПМ лагеря хлеборобов приступили к весенней битве за урожай…»
– Закройте матюгальник!
Радиоточку немедленно выключили. Теперь они стояли передо мной в тишине, затаив дыхание. Одинаковые, на одно лицо, немые. Стриженные «под ноль», в белых халатах. Двенадцать…
Двенадцать?!
– Где ещё двое? – упавшим голосом спросил я.
И тут же разглядел Студента. Отлегло. Костяк из лидера и его шестёрок могли «зачистить» свой микросоциум катастрофическим для моих планов образом.
– Удавили, – сказала ближайшая девушка. – Эти четверо сказали, что придушат каждого, кто не будет их слушать.
«Ясное дело: избавились от строптивых, чтобы на корню пресечь недовольство и в порядке демонстрации силы», – подумал я, и пожалел, что не отправил бандитов на тысячу километров севернее. Там я тоже побывал. Но возвращаться, чтобы исправить ошибку, не хотелось. Авось и без этого встретятся с медведем или замёрзнут.
Никогда не приходило в голову, что в карантине ГПУ могут лежать настоящие маньяки и убийцы.
– Я принёс вам еду и одежду, – сказал я и указал пальцем на дверь «процедурной». – Порядок будет такой: вот как сейчас стоите, так и стройтесь в очередь. За дверью вас ждут сорок комплектов спортивной одежды и нижнего белья. Уверен, каждый сможет подобрать себе что-то по размеру и вкусу. По очереди одеваетесь и проходите в «ординаторскую», – я показал пальцем на следующую дверь. – Каждому предстоит небольшое собеседование, в ходе которого сами решите свою судьбу.
– А кушать когда будем? – невесело спросил один из «белых халатов». – Это любознательность, если чё…
– Последние два человека очереди! – позвал я. – Возьмите в «процедурной» вещмешки с продуктами. Пока первые одеваются, разберите еду и накормите голодных. Можно не спешить, но не затягивайте. Оделись и сразу ко мне. Стучать не нужно, как освобожусь, сам позову. У нас мало времени, товарищи. Если чекисты нагрянут до того, как мы уладим все вопросы, вам придётся вернуться под капельницу в карантин. И второй раз вытаскивать вас я не буду. Если чудеса случаются, то раз в жизни…
К моему удивлению, первый посетитель зашёл через три минуты. Девушка. Рост ниже среднего, карие глаза, пухлые губы. Она выбрала серую, прочную куртку с капюшоном и в тон куртке брюки. Высокие берцы чёрного цвета и тёплая вязаная шапочка. Всё серое и неприметное. Мне понравился её выбор: на все случаи жизни. Практично и без излишеств.
– Присаживайтесь, – я кивнул на стул, – имя?
– Нина.
– Образование, специальность?
Я неспешно задавал вопросы, автоматически отмечая, где она отвечала, не задумываясь, а где паузы казались длинными. Приятное впечатление усилилось: то, что она не шарахнулась в сторону при нападении (отвага и доверие!), оказалась первой в очереди (счастливчик!), скорость принятия решений (три минуты на выбор и одевание!)… ну, и знание английского, что тоже очень важно.
Но перед вербовкой, её ждало главное испытание. Я подвёл её к занавеске, за которой стоял бленкер. С нашей стороны «выглядывал» только щуп. Я не собирался никому показывать изобретение Никанорова.
– Поднесите светодиод к глазу, Нина.
Она охнула, а я прошёл за штору и сфотографировал ряд цифр на батарее индикаторов. Потрясли значения старших регистров: «девять-шесть-два…». Это же мой срок жизни! И Марии… Выходит, Нина как-то связана с нами? Умрём в один день? Почему вместе?
Когда мы вернулись к своим стульям, я спросил:
– На воле вас кто-то ждёт, Нина?
– Нет.
– Я собираю команду для решения сложных задач. Мне кажется, вы подходите. Что скажете?
– Смотря, какие задачи.
– Удивительные, – смело пообещал я. – Спасение мира в том числе. Можете в такое поверить?
– После того, как вы растворили в воздухе негодяев, я поверю любым вашим словам.
Она смотрела мне в глаза, и вдруг я увидел надежду и восторг.
– Как вы относитесь к Мегасоцу?
– Так же, как он относится ко мне, – она нервно дёрнула плечами. – Только я бы хотела его видеть не в карантине, а на кладбище.
– У меня такое впечатление, что мы сработаемся. Вы провели в этой компании пять часов. Можете назвать, кто вам приятен, а кто не очень?
– Тех, «кто не очень», вы уже исключили. Вы расскажете, как это сделали?
Я молча смотрел ей в переносицу. Нина смутилась, и быстро продолжила:
– Возможно, кто-то и кажется мне приятным, но мы ведь ещё толком не познакомились, имён я не знаю…
Я вынул из кармана айфон и запустил слайды с фотографиями из карантина:
– Покажите, с кем бы вам хотелось работать.
– Вот эта девушка! – сказала Нина. – И эта. А этот парень пытался урезонить бандитов… О! А это самый странный человек в нашей компании.
Она показывала на Никанорова.
– И в чём же его «странность»?
– Он не боялся!
– Как вы это поняли?
– Все были пришиблены, особенно в первые часы. Говорили шёпотом, ходили на цыпочках. А этому всё нипочём. Первым обследовал коридор, первым пошёл в душ. Мне показалось, что он что-то знает. Какая-то уверенность...
– Понятно, – сказал я, чувствуя, что снова где-то напортачил. – Он с вами разговаривал?
– Только спросил: носила ли я раньше очки.
– Очки? – переспросил я, чувствуя себя идиотом.
Это же надо было так проколоться! Камень не только мгновенно вывел Студента из комы, но и восстановил ему зрение. А я, в порядке заботы, положил рядом с ним очки. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два и понять, ради кого был организован коллективный побег, и что остальные участники – всего лишь массовка, чтобы сбить погоню со следа. Это открытие многое меняло.
– Он у всех про очки спрашивал, – уточнила Нина, видя моё смятение.
– Понятно, – повторил я. – Ещё один вопрос: вы понимаете, что станете секретоносителем? Вами будет интересоваться не только ГПУ, но и контрразведка Запада. Если у нас с вами что-то не заладится, мне придётся вас изолировать от цивилизации. Изоляция может затянуться…
– Я рискну, – просто сказала она.
– Тогда добро пожаловать на борт! – сказал я, и протянул ей руку.
Она робко подала пальчики и в то же мгновение перенеслась на маяк в Ла-Манше, неподалеку от мыса Бичи-Хед.
Нина подошла к окну и положила ладони на поручни:
– Поразительно красиво! – сказала она, разглядывая отвесную скалу и белую линию прибоя в четырнадцати километрах к северу. – А где это мы?
– На маяке. Полностью автоматизирован. С одной стороны вид на Ламанш, с другой – Восточный Суссекс. Здесь не всегда так солнечно, но всегда одиноко. Плановый техосмотр проводился месяц назад, так что в ближайшее время гостей ждать не стоит. Здесь у нас будет Штаб. Здесь вы будете отдыхать и работать.
– Вы всё расскажете? – у неё блестели глаза.
– Меня ждут ещё одиннадцать человек, Нина. Вы тут погуляйте, осмотритесь… кают-компания прямо по коридору. В холодильнике – еда, на столе – чай и сахар. Чувствуйте себя хозяйкой.
…Вернулся в ординаторскую вовремя: стук следующего претендента уже был настойчивым, но ещё не требовательным.
Открыл дверь. Снова девушка. Жёлтая куртка, чёрная вязаная шапочка… в точности, как у меня. Дерзкий взгляд, решительные движения. Барышня из тех, кто точно знает, чего хочет, и чтобы объяснить свои пожелания слова не ищет.
– Стучать было не обязательно, – с раздражением сказал я. – Как вас зовут?
– Светлана, – она остро глянула и добавила: – миленькая шапочка. Похожа на мою.
Через пять минут общения первое впечатление пришлось пересмотреть и «выбросить в корзину»: интеллектуальная штучка. Профессиональный сисадмин, знание нескольких языков и не только программирования. Семья есть, живут в столице. Возвращение невозможно, ибо «положат» всех: в землю или на койку. Индекс асоциальности два и один: занималась программами автоматической рассылки спама антинародного содержания. Спасать мир хочет, но «Мегасоц мастдай».
Бленкер покончил с моими сомнениями, выдав заветные «девять-шесть-два».
«Может, он неисправен»? В самом деле, какая вероятность, что три человека в одной комнате умрут в один день через тридцать лет жизни?
Я отправил её к Нине и пригласил следующего.
К сожалению, сосредоточиться на вопросах больше не получалось. Я сразу протягивал претенденту щуп, и, к моему большому облегчению, бленкер три раза подряд выдал какие-то случайные числа. Я давал людям деньги, и разбрасывал по городам Европы с напутствием: «дальше – сами, больше не увидимся».
Но едва я успокоился, бленкер снова выдал «девять-шесть-два». А через одного – выбрал ещё одного парня. Всех избранных я отправлял к Нине, на маяк. Как бы там ни было, бленкер полагал, что мы с Марией из этой компании. А с чего мне не доверять бленкеру?
«Не позволяй командовать машине! – возмутился Демон. – Тобой все командуют. Баба!»
Восьмой посетитель настаивал на своей гениальности: «я – электронщик от Бога! Подслушивал переговоры Вождя!»
Мне показалось, что для работы с бленкером его помощь была бы весьма кстати. Кроме того, обрадовался возможной альтернативе Никанорову. И, хотя бленкер «обидел» электронщика сроком жизни, – первая цифра была не девять, а три, – тоже перенёс его на маяк.
…Александр Никаноров зашёл десятым.
Опустился на стул и представился Гошей.
Мы долго рассматривали друг друга, а когда я уже решил, что разговора не получится, он неожиданно выпалил:
– У меня нет желания благодарить за своё спасение.
– Вы не верите в добрых ангелов?
– Нет.
– А во что вы верите?
– В инопланетян. Вы ведь инопланетянин?
Я не знал, что сказать. Первая реплика наверняка продумана. Он ждал нашей встречи, и готовился к ней. Но как отнестись к его предположению о моём внеземном происхождении, я понятия не имел.
– Почему так думаете?
– Это очевидно. На Земле не существует технологии мгновенного перемещения. А что вы ещё можете?
«Марсианин? Надо же…»
– Я не вправе сообщать людям о своих возможностях, – с достоинством сказал я.
– Разумеется! Тогда другой вопрос: неужели бленкер настолько опередил земную науку, что им заинтересовались инопланетяне?
Ах, вот оно что… ход его мысли сразу стал понятен.
– Ваш аппарат представляет угрозу для развития человечества. Моя задача – устранить эту опасность.
Он смотрел на меня глазами фанатика, воочию узревшего Бога.
– Вы поразительно похожи на человека. Может, с телом немного перестарались, но речь безупречна. Это маскировка или Вселенная стартово антропоморфична?
Ответ на этот вопрос находился в глубоком тылу моего невежества. Столько книжек я ещё не прочитал.
– Почему вы назвались Гошей?
– Хотел увидеть вашу реакцию.
– Куда бы вы хотели отправиться, Александр?
– Меня устроит любое тихое местечко. И мой чемодан с деньгами. О нём вы ведь тоже знаете? Обещаю больше ничего не изобретать.
– Тихое местечко и чемодан? – я улыбнулся. – Это можно устроить. Подпишите, пожалуйста…
Я положил перед ним соглашение о неразглашении, отпечатанное здесь, в ординаторской, всего минуту назад. Чернильная авторучка лежала перед Никаноровым с самого начала нашей беседы. Александр внимательно прочитал текст, повертел пальцами ручку, и пожаловался:
– Как-то чересчур по земному.
– Пустая формальность. У нас тоже бюрократия.
Он ещё минуту раздумывал, а потом отодвинул соглашение в сторону и решительно отложил ручку.
– Пока не увижу деньги, подписывать не буду.
Я с напускным разочарованием забрал соглашение, а к ручке не притронулся: не хватало ещё самому макнуться в альдегид.
– Ладно. Можно обойтись и без формальностей.
Он был удивлён моей покладистостью, но промолчал.
Я предложил пройти в следующую дверь, которая вела в уютную комнатёнку с тремя топчанами. Здесь врачи дремали во время ночных дежурств. Но едва Студент подошёл к порогу, легонько придержал его за локоть, и мы оказались в бунгало, прилепленного к скале одного из бесчисленных фиордов Норвегии. Из окна открывался поразительной красоты пейзаж: строгие утёсы в сиреневой дымке, далеко внизу – свинцовая вода, небольшой галечный пляж, пирс и два судна у причала – буксир и баржа.
– Располагайтесь, – тоном бывалого риэлтера сказал я. – Это кухня. Холодильник, плита, телевизор…
Я включил телевизор. Толпа полуголых девушек лихо отплясывала на движущейся платформе. Мелодия едва пробивалась сквозь хаос барабанов и труб. Выключил.
– В соседней комнате камин, в подвале – общий котёл отопления… большой запас угля и дров в сарае перед домом. В гостиной – потрясающая библиотека. Правда, на русском ничего не нашёл.
– Спасибо, я читаю не только на русском языке.
Я вздрогнул: по стене пронеслась сороконожка.
– Безобидная мухоловка, – сказал Никаноров. – Всего сорок ног и скорость, но какой тест на ксенофобию!
Энтомология меня не интересовала, и я продолжил:
– У пирса баржа и буксир. Оба без топлива.
– У баржи не может быть топлива, – улыбнулся Никаноров. – По определению.
Я старательно игнорировал его колкости:
– Это исключительно тихое место, Александр Вам понравится. И здесь вас никто не побеспокоит. А пока я буду заниматься вашим чемоданом, напишите эссе о возможностях бленкера. Что всё-таки произойдёт, если курице отрубить голову до срока?
Он резко повернулся ко мне и явно хотел что-то сказать, но у меня оставались ещё два беспризорника, которым было нужно уделить хотя бы толику внимания.
Не дожидаясь нетерпеливого стука в дверь, я вышел из ординаторской. Мужчины. Испуганные лица. Тяжело дышат. И что же их напугало? Десять человек вошло в ординаторскую, но никто не вышел?
– Вы уже решили, куда направитесь? – спросил я.
Тот, что постарше кивнул и сказал:
– Хотелось бы в Булус, Якутский край. Где Лена соединяется с Алданом.
– И что там хорошего?
– Чуть ниже по течению Лены, на правом берегу в пяти километрах – заброшенная станция космической связи. Там две «тарелки», издалека видно. Потому, наверное, и закрыли, что шибко приметно получилось. Спорные территории. Союзников побоялись…
– Мы знаем секретный ход, – важно сказал молодой. – Там можно несколько лет отсиживаться, никто не узнает.
Мне очень хотелось отправить их в Булус. Но у меня не было времени. Добраться до Якутска – полчаса, ещё столько же, чтобы отыскать их станцию…
С каждым «походом» моя мобильность росла: теперь я одним «шагом» покрывал несколько сотен километров, но «Аркадия» была без присмотра почти три часа. Нужно срочно возвращаться в каюту к Марии. Я отсутствовал непозволительно долго.
– Могу забросить в Амстердам и дать денег на пароход. Морем до Магадана, а там прямой автострадой с дальнобоем… через месяц будете дома. Но если подождёте, дома будете этим вечером. Решайте.
– Подождём? – с надеждой глядя на старшего, то ли спросил, то ли предложил молодой.
Пожилой кивнул.
– Да. Мы лучше подождём.
– Тогда с вас уборка, мужики, – я махнул рукой на «процедурную», заляпанный пол и мокрые простыни. – Приведите всё в идеальный порядок. Я вечером вернусь, и отправлю вас в Булус. Идёт?
Они дружно кивнули, а я всё-таки решил потратить ещё несколько минут, чтобы закончить исследования.
Напрасно. Бленкер высветил обоим что-то короткое, буквально несколько дней. Похоже, в Булусе этих двоих не ждёт ничего хорошего.
Но я им ничего не сказал. Не люблю пугать неизбежным... Я перенёсся на маяк.
Пятеро молодых людей отнеслись к моему появлению достаточно равнодушно, чтобы я порадовался выбору бленкера. Предложили кофе. Я отказался.
– Ваша задача: изучить маяк и составить список, чего не хватает. И по оборудованию, и по жизни. Во-вторых, наблюдайте за развитием инцидента в Северном море. Пароход «Аркадия». Завтра, если его сегодня не потопят, он войдёт в Ла-Манш, и его можно будет увидеть из южных окон. Внимательно смотреть и слушать все новостные ленты. Интересуют анализ и прогнозы развития ситуации. Надеюсь вернуться после обеда.
Я перевёл дух и грозно обвёл их взглядом. Никто не вздыхал и не переминался с ноги на ногу. Придраться было не к чему. Положил на стол мобильник и продолжил:
– В памяти телефона только один номер, мой. Если что-то покажется важным: сразу звоните. Любые другие звонки запрещены. Даже в «скорую» и газовщикам. Это вопрос доверия. Никаких физических ограничений на использование связи нет. Любой из вас может по рации, по мобиле или через Интернет выйти в эфир и рассказать миру всё, что вздумается, а потом ответить на вопросы. Пока всё понятно?
Они нестройно кивнули.
– Как только это произойдёт, я здесь больше не появлюсь. Кто и каким образом вас отсюда снимет, меня интересовать не будет. Пожалуйста, обсудите этот вопрос между собой. Если кому-то мои требования кажутся чрезмерными, ещё не поздно отказаться. Скажу спасибо за честность и перенесу, куда скажете. С деньгами. На отступные не поскуплюсь, подумайте… Это может оказаться самым выгодным предложением в вашей жизни.

12. Расстрел

– Присядь, милый. Мне нужны твои объяснения. Много-много объяснений.
Я смотрел на пистолет, направленный мне в живот, и раздумывал: почему все пытаются меня убить? Вдобавок, как-то однообразно – выстрелом в живот. Впрочем, было ещё отравление. А принц хотел оторвать голову…
– Я вижу пистолет, дорогая. И мне кажется, что в этой ситуации объяснения требуются мне, а не тебе.
– Думаешь? – у неё был взгляд затравленной лисицы. – Сейчас я поверну к тебе монитор, и ты увидишь места, в которых побывал твой айфон этой ночью. Последние три часа ты тоже не сидел на месте…
Правой рукой она повернула ко мне монитор, но я не обольщался: хоть она и правша, левой стреляет не хуже.
Кроме того, с трёх шагов трудно промахнуться.
– Я знала, что у тебя есть деньги. И видела, с какой любовью ты прятал в сумку свою систему наблюдения, когда следил за Крециком. Так что просчитать твой поход в магазин за айфоном ничего не стоило. Плюс щедрые чаевые продавцу, улыбка и сказка о ревнивой жене…
Она боялась. И она выстрелит. Что бы я ни сказал, она обязательно выстрелит. Если буду молчать, выстрелит тоже. Будет больно. Я снова буду лежать в луже крови, в камне, проклинать жизнь, смерть, и всё на свете. Какого чёрта я вернулся на обречённое судно?
– Ты покрывал тысячи километров за несколько минут. За ночь побывал в Канаде и вернулся обратно. В Мегасоце особенно задержался. Только не поняла где. Норвегия, Британия… я знала, что ты шустрый, дорогой, но... чёрт подери, Макс, как ты это делаешь?
Теперь я смотрел на карту.
Масштаб был такой, что на экране уместилась и Европа, и Америка. Вместе с Атлантическим океаном, разумеется. И всюду были мои следы. Я действительно неплохо потрудился этой ночью. Да и утром пришлось «побегать».
– Правда тебе может показаться настолько неожиданной, милая, что ты неудачно спустишь курок, и мне будет больно.
– А ты постарайся, дорогой. Расскажи правду так, чтобы я случайно в тебя не попала.
Я мог исчезнуть… Мог сместиться в коридор и продолжить беседу «из-за угла». Или вернуться на материк и позвонить Маре оттуда. У меня было богатство выбора… но я продолжал тупо пялиться на пистолет.
– Я трижды поднёс щуп бленкера к глазу.
– Так-так, – оживилась Мария, – продолжай!
– В подвале библиотеки Никаноров сказал Крецику, что прибор предназначен для ответов на вопросы.
– Это как в сказке, что ли? – криво усмехнулась Мария. – Камень у дороги: налево пойдёшь, коня потеряешь, направо – голову?
– Камень? – кажется, я вздрогнул. – Причём тут камень? Не сбивай с темы, дорогая. У меня из-за твоего пистолета и так все мысли путаются. Ответы на вопросы… студент пожаловался, что всё живое озадачено одним вопросом: сколько осталось жить?
– И что?
– Но я поднёс сканер к глазу три раза! Первый раз отработал режим «кукушка-кукушка, сколько мне жить». Во второй раз, моё подсознание о чём-то спросило или попросило, а в третий – мне ответили или дали…
– Что? – выдохнула она. – Что тебе дали?
Я обратил внимание, как побелел её палец в скобе пистолета, и мне это не понравилось.
– Может, опустишь оружие? Я не знаю, о чём спросило моё подсознание, но со мной точно что-то произошло. Сама видела. Отсутствие шрамов и наличие здоровья – это пустяки. Хотя и приятные. Но мне в голову подселили марсианина. Наверное, это он красит мне волосы фиолетовым и рисует линии на скальпе. Он проходит сквозь стены и мгновенно перемещается в пространстве…
Она выстрелила. Дважды.
Уже в камне, в позе эмбриона, я подумал, что две пули в живот – это сравнение скорости перезарядки пистолета со скоростью переноса. Наверняка, в меня стреляют и в третий раз, только я успеваю укрыться в камне. Жаль, что я не успеваю убежать после первого выстрела. А ещё лучше «до».
Было до слёз обидно. Я заплакал. Она пыталась меня убить дважды. И делала это в лицо, в упор, ничуть не стесняясь нашего состоявшегося прошлого и несбывшегося будущего.
Ласковая вода спеленает и вылечит, превратит свинец в золото, вернёт жизнь и здоровье. Но как жить, если любимая стреляет в живот, не опуская глаз?
И всё-таки на этот раз было легче. А яма, в которой я «плавал», – глубже. Я почти захлёбывался.
Стало интересно: можно ли захлебнуться в камне, который гарантирует бессмертие?
Можно ли в нём повеситься? Или застрелиться? А если принести гранату и выдернуть чеку, что будет? А если отпилить руку или ногу… и выйти, на минутку? В камне всё равно пройдёт вечность. Камень вырастит из моей ноги второго меня? Самому потерпеть эту минуту и вернуться в камень… вернёт ли камень отрезанную конечность?
Только зачем такие сложности? В прошлый раз после ранения здесь оставалась лужа крови. Может, у меня уже есть двойник? Может, я уже один раз состарился и умер? А может, я это уже делал не раз? Чему удивляться: здесь пройдёт тысяча лет, а снаружи не дрогнет секундная стрелка.
Через минуту лежать надоело. Поднялся и осмотрелся. Пиджак и рубашка безнадёжно вымараны кровью. В кулаке – две золотые пули. И ноющая пустота на месте сердца.
Я вылез из ямы и удивился, что раньше не обращал внимания на изменения в камне. Каждое моё ранение, каждое превращение камня в воду оставляло следы. Я дважды был тяжело ранен, считай, при смерти. И вот оно углубление в полу. Подолгу залёживался на «кровати»? – заметная выемка на месте затылка и две вмятины на месте ног.
Что интересно, я всегда укладывался на одну и ту же «кровать», над которой ниши-«полки». Как в казарме. И вот теперь: «моя» кровать приобрела неряшливый рельеф, а «соседская» поражала идеальными плоскостями.
Но что там, за стенами?
Что будет, если достаточно долго стоять босиком на костях, постепенно погружаясь в них по колени, по пояс, с головой? Если стены не бесконечные, то однажды откроется выход. Куда? А даже если бесконечные? Ведь пока я здесь, в моём мире времени нет.
И это чудовищно: если я проломлю стену и выйду из кельи куда-то наружу, не последует ли за этим смерть моего мира?
Но можно всё представить проще. Предположим, в следующий раз Мария выстрелит мне в голову, я успею вернуться в камень, но камень не сможет меня оживить. Что будет с моим миром? Наверное, следует быть осторожнее с подобными экспериментами…
Я сел на кровать и покатал на ладони золотые пули. На этот раз не удивился. Они ведь изначально были золотыми. Хотя нет, одна из пуль, первая, оставалась в казённой части. Это следующие две пули я сделал золотыми с помощью полотенца… интересно, может быть такое, что дважды прошедшее через камень золото становится более высокой пробы? Усмехнулся: не всё ли равно? и бросил их на полку к «близнецам» – пулям красноармейцев.
И что мне теперь делать?
Возвращаться к Марии не хотелось. Не думаю, что она снова будет стрелять, но семейных сцен на сегодня достаточно.
Вернуться на маяк? Но появляться перед своей командой в окровавленном костюме лузера, как-то не по-генеральски. А мне хотелось выглядеть генералом. Хотя бы в глазах своего штаба. Кстати, если бы Мария меня всё-таки застрелила, чтобы стало с моим штабом? И с Никаноровым?
О! Я щёлкнул пальцами… совсем, как Мария…
Конечно, к Никанорову! Окровавленная одежда – это очень по-марсиански. Если спросит, скажу, что отобедал вождём мирового пролетариата, а теперь нужно переодеться. Марсиане, они же все людоеды! И если кого-то кушать, то не простолюдина же? Что непонятного?
Я «шагнул» в норвежскую обитель и сразу почувствовал неладное: холод! Холод и неровный стук хлопающей под порывами ветра наружной двери. Ненавижу. Для меня этот звук хуже, чем перфоратор в четыре утра.
Снаружи действительно было очень холодно. Низкие тучи по небу и языки льда на дорожке. Я запер дверь и обошёл помещения. Судя по отсутствию тёплых вещей и обуви, студент решился на побег.
Выглянул в окно: баржа и буксир на месте. Пожал плечами: до ближайшего посёлка без малого сто километров. Миниотель работал только летом, и, как я понял из проспекта, строился в расчёте на мизантропов, уставших от людей. Он так и назывался «Эрмитаж», в переводе – «место уединения». Собственно, я на него так и вышел: искал в Интернете «места уединения».
Посмотрел на таймер: с момента прощания с Никаноровым прошло чуть больше часа. За это время я принял две пули в живот, а он – решение бежать. По такой погоде, если не сойдёт с дороги, ему шагать больше суток. «Эрмитаж» в тупике, попуток не дождётся… Ладно, пусть немного проветрится, а потом я найду его и верну в отель.
Я включил воду в ванной и принялся раздеваться, когда вдруг понял, что Марии известно, что я выжил. И она знает, где я. Более того, она знает обо всех моих перемещениях. Все мои тайники, схроны и нычки, включая заброшенную старателями штольню неподалеку от Блэк-Тикла, где я спрятал бленкер, ей тоже известны.
В раздумьях, я стоял босым на одну ногу перед дверью ванной комнаты, не зная, на что решиться.
Мария решилась первой. Позвонила.
– Макс? – спросила она.
– Привет, – сказал я.
Сказал таким тоном, будто ничего не было: ни допроса, ни выстрелов.
– Привет, – упавшим голосом повторила Мария. – Я очень рада, что ты жив.
– Приятно слышать.
– Извини.
– За пули в живот? Не бери в голову. Со всяким может случиться. Просто так позвонила?
– Нет. Не просто. К нам летит самолёт. Джонсон полагает, что с бомбой. РДС-4, тридцать килотонн.
– Время подлёта?
– Почти три часа. Тебя ещё интересует моя жизнь?
– Пожалуй, да. Сбрось мне на айфон маршрут движения бомбовоза. Джонсон наверняка ведь поделился?
– Да, уже сбрасываю...
Мы настолько непринуждённо беседовали, что человек со стороны наверняка бы подумал, что речь идёт о случайной размолвке давно женатых людей, и возможность одного из них оказать небольшую услугу другому – хороший повод к примирению после досадного недоразумения.
– Мы ещё встретимся?
– А стрелять не будешь?
Она разрыдалась в трубку прежде, чем успела прервать связь. А я обнаружил себя сидящим на полу перед дверью ванной комнаты. Брюки я всё-таки снял, и заднице было холодно от сырого линолеума в коридоре, по которому иногда бегают бойкие сороконожки.
Поднялся и набрал номер маяка. Как и предполагал, ответила Светлана. Я был немногословен:
– Только что сбросил вам курс самолёта: координаты час назад, скорость и направление. Задача минимум: смоделируйте его движение в реальном времени. Максимум: перехватите спутниковое наблюдение за ним. Это нужно «на вчера». Через двадцать минут приду, доложишь.
Она ответила: «сделаем» таким тоном, будто каждый день отслеживала бомбардировщики с ядерным боезапасом. А я залез в ванную и с наслаждением погрузился в горячую воду с головой.
«Уничтожить самолёт не проблема, – думал я. – Проблема сделать так, чтобы Родине не пришло в голову ответить воображаемому противнику».
Можно было просто появиться в кабине и спровоцировать лётчиков на перестрелку. Человеческий фактор, разгерметизация, падение, минимум обломков… Европа отмажется: самолёт целым рухнул в океан, а почему не долетел – ваши проблемы. Ещё и предложат помощь в подъёме остатков бомбардировщика.
Я вынырнул, выдохнул и полной грудью вдохнул горячий, насыщенный паром воздух.
Это был неплохой план, но смущала возможность получить пулю в голову. Кроме того, не покидало ощущение, что я могу лучше. Изобретатель бленкера принял меня за марсианина, разве будет марсианин врываться в кабину пилотов, размахивая пистолетом?
Я снова окунулся и подумал, как поступят пилоты, если им предложить кучу денег и дом на берегу океана? Ответ очевиден: они будут стрелять. Стрелять по многим причинам: в том числе по угрозе жизни семье, оставшейся в заложниках у Родины.
Тогда я разделил проблему на три части: самолёт-пилоты-бомба. Самолёт не должен долететь? Пилоты не должны бросить бомбу? Или бомба не должна взорваться?
С пилотами не договориться – это факт. Самолёт лучше не трогать, во избежание третьей мировой войны – ещё один факт. Остаётся бомба.
Я вынырнул и перевёл дыхание. В самом деле, что если перенести бомбу из самолёта в безлюдное место и взорвать её там? Лётчики отметят исчезновение, но выдвинуть хоть какую-то версию, как это произошло, не сможет никто. И то, что Запад к этому исчезновению не имеет никакого отношения, будет понятно даже Союзу.
Я могу перенести «подарок» куда-нибудь в архипелаг моря Баффина. Мне там понравилось. Вот где пустыня! Вряд ли кто-то заметит там взрыв. Даже ядерный. Хотя… из космоса могут и заметить. Оценят мощность взрывного устройства и сопоставят с зарядом, который исчез из бомбардировщика. Плюс сейсмостанции. Эти точно «заметят», и вычислят координаты места землетрясения. Спецы вылетят к эпицентру и по остаточному излучению точно определят, чья была бомба.
Нет. Взрывать нужно в космосе. В конце концов, пусть бомба полежит в камне, пока я не научусь выходить на поверхность Марса.
«А если она взорвётся в келье?» – почему-то эта мысль не повергла в ужас. То ли подустал от своих «марсианских» возможностей, то ли не верил, что такое возможно.
Я вылез из ванны, кое-как вытерся полотенцем и пошлёпал искать подходящую одежду. Хотелось выйти к «штабу» бодрым и уверенным в себе командиром. А что может прибавить бодрости лучше начищенных до блеска ботинок и выглаженных брюк?
На маяке я появился за минуту до обещанного срока. Персонал работал целеустремлённо, но сдержанно.
Светлана пальцем показала на центральный экран:
– Самолёт, «Аркадия» и время подлёта.
Пароход был помечен крестиком, а самолёт – стрелкой. От самолёта к «Аркадии» вела пунктирная линия. В правом верхнем углу значилось два часа и три минуты. Секунды тоже были: убывающим рядом чисел.
– Это модель или картинка спутника?
– Спутник. У Геннадия приятель – астрофизик в МТИ, – высокий парень, не вставая места, энергично махнул рукой. – Направил телескоп в нашу сторону. Мы видим сближение в реальном времени. Спутник ещё несколько часов будет над горизонтом…
Я нахмурился:
– Кто разрешил связь с посторонним лицом?
– Я, – сказала Светлана. – В порядке выполнения поставленной задачи.
– Молодцы! – похвалил я. А что мне оставалось? – Давайте знакомиться. Собеседование не в счёт. Все были напряжены, и решения принимались больше по вдохновению, чем по расчёту. Хотя, судя по результатам, – я кивнул на экран, – вы отличная команда!
Я всмотрелся в их лица. Пять человек. Три девушки, два парня. От двадцати пяти до тридцати двух. Мои ровесники. Если бы не щетина на их головах, и мой «оселедець» я бы в их компании ничем не выделялся.
– Меня зовут Максим, и так получилось, что мне достались технологии инопланетян… – я с удовольствием отметил, как у них разом посветлели лица. – Что с этим делать, пока не знаю. Пытаюсь решить текущие вопросы, ничего больше. Сегодня спасаем пароход «Аркадия», который вышел из Лейбаграда десятого числа. Мне нужен мозговой центр, который будет обрабатывать исходники моих задач, и предлагать варианты оптимальных решений.
– Вы воевали? – тихо спросила Нина.
Я посмотрел на неё самым тяжёлым взглядом, на какой только был способен. Перебивать старших по званию не разрешается даже хорошеньким девушкам. Потом вспомнил, что на мне нет фуражки, а генеральские лампасы придумал себе сам, лёжа в ванной. Да и «штаб» мой поголовно штатский. Никаких званий у них нет, и быть не может: анархисты по крови и убеждениям. Таким дай в руки оружие, и следи, чтоб не застрелились.
– Прошёл всю войну, – сказал я. – От звонка до звонка. Пулемётчиком. Надеюсь, никого не убил…
Они из вежливости улыбнулись. Как улыбаются взрослые неловкой шутке ребёнка. Пришлось пояснить:
– Когда противник шёл в атаку, открывал огонь. Цепь падала. А сколько потом поднялось и сколько осталось лежать, считать было некогда: смена позиции, проверка реперов. Был ранен, долго лечился. После войны решил заделаться пламенным патриотом Мегасоца, учился на третьем курсе ГПУ. Через два года собирался получить диплом дознавателя инакомыслия. То есть ловил бы диссидентов, таких, как вы.
– Но сейчас всё не так? – спросила Светлана.
– Сейчас я всего лишь пассажир каюты сто три парохода «Аркадия». Но как только Мегасоц поймёт, кто ломает его копья, я стану врагом номер один. Думаю, они сольют инфу обо мне контрразведке Запада, чтобы и те занялись охотой. Собственно, в очень скором времени, в течение двух-трёх суток, я стану самым разыскиваемым преступником планеты. А вы, молодые люди, пойдёте по моему делу, как соучастники.
– Мрачновато, – подал голос Геннадий. – Надеюсь, другие сценарии существуют?
– Существуют. Если уцелеем, то в ближайший месяц станем третьей силой планеты.
– Как это? – спросил второй парень.
– Алексей? – уточнил я.
– Да. Но лучше – Алекс. Если не затруднит.
– До сих пор у Земли было два полюса, Алекс. Союз Мегасоца и Монгольской Империи с их теорией перманентной революции и условный Запад, который этой революции противостоит. В итоге планета балансирует на грани глобального конфликта. В наших силах убить войну.
– И что потом? – спросила третья девушка.
Я смотрел ей в глаза и не мог вспомнить имя.
– Даника, – представилась девушка. – Можно Данка.
– Потом, Даника, «будем учиться, учиться и учиться», как писал один из незаслуженно забытых основоположников боевого марксизма.
– Чему «учиться»? – нервно спросила Даника.
– Отделять «хорошее» от «плохого».
Они заулыбались, а я удивился, что этот раунд остался за мной. Я ведь не обольщался: каждый из них был на голову выше меня по интеллекту и эрудиции. ГПУ уже почти сто лет охотится за такими умниками. Само собой, что гения Никонорова положили на койку в отделении для гениев.
– Вы определили тип самолёта?
– Ил-28, – немедленно отозвался Алекс.
– Какой груз борту?
У них вытянулись лица.
– Это бомбардировщик, – без обычной уверенности сказала Светлана. – Наверное, бомбы?
– Предположим, что на борту одна или несколько тактических ядерных бомб. Вы можете вывести на экран конструкцию самолёта и указать место, где они хранятся?
Нина ахнула, а парни как-то подобрались и зашелестели клавиатурами своих компьютеров. Через две минуты на центральном экране появился чертёж самолёта.
– Бомба одна, в центральной части фюзеляжа, – сказал Геннадий. – По команде наводчика открывается люк, и всё это хозяйство валится кому-то на голову.
– Откуда картинка? – поинтересовался я.
– С Инета вестимо…
Я снова подосадовал на своеобразие работы спецхранов: в Лейбаграде чёрта с два я бы что-то узнал об устройстве «наших» бомбардировщиков. А вот на Западе изучить секреты Родины – минутное дело! Система «ниппель», только не в ту сторону…
– Экипаж?
– Двенадцать человек: два пилота, штурман, радист, бортмеханик, медик, особист и обслуживающий персонал «изделия» – пять человек.
– И вся эта толпа рядом с атомной бомбой?
– Нет. Рядом с бомбой только семеро…
Это не имело значения. Разумеется, я не мог незаметно унести бомбу из-под носа такого количества заинтересованных наблюдателей. И взятку им всем пообещать не мог. Было обидно. Казалось, всего минуту назад я точно знал, что делать. А сейчас снова подумывал о гранате. Но уничтожение самолёта – это война. С обеих сторон поднимутся сотни ракет. Чтобы на тысячу лет отравить воздух, воду, землю. Гарантированное взаимное истребление…
– Тогда меня интересует сама бомба, – сказал я. – Речь об изделии РДС-4. Устройство, обслуживание. Мне нужно знать, как её «выключить» после активации.
Светлана в недоумении наморщила лоб:
– После активации бомба будет падать. А потом взорвётся.
– Вот именно. Между этими двумя событиями я и должен её отключить. Другой возможности не будет…